Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч с губернатором Ринсдорпом встречался

ТЕПЕРЬ, как-то ночью прибегают к нему, шумят:
«Вставай, царь-батюшка! Тута приехал из Олинбурху енарал-губернатор Ринсдорп до твоей милости!»

Сдивовался царь-батюшка, как ето он насмелился? Говорит:

«Ну, подавайте его сюды!»

Приводят часовые енарала-губернатора Ринсдорпа, говорят:

«Вались в ноги в самы государю!»

А он и сам уже валится, на ногах чуть стоит, прозеленел весь, по уши зарос в бороде да в грязи, испаршивел: небось, не мылся от самого от начала осады да от медных денег. Поглядел на него грозный царь, да и говорит:

«А ну-кося, идите, казаченьки, я  с ним с однем побалясничаю!»

Вышли все, а он и спытывает:

«Ну что, немец, призначиваешь меня ай нет? Да вставай ты, вставай! Глянь, какой одрань стал! А я и то с первой руки тебя призначил. А ты не верил, бытта я царём быть могу, насмехал меня. Теперь чего скажешь?»

Глянул Ринсдорп, да ровно шубой его накрыло:

«Ай  нешто ето ты, казак?»

А Ринсдорп и был тот немец, с кем Емеля ишо молодиком состязался сказками да бытями.

«Какой я тебе казак? Я тебе государь твой енпиратор! Твоим животом, как захочу, распоряжусь!»

Ринсдорп так и затрепещил весь.

«Да будет, немец, не робей! Пойди вон в баню, а то на тебя и глядеть тошно, и дух от  тебя, как от поёмной ямы. А потом приходи да садись за мою хлеб-соль. Откормлю тебя маненько да отпою. Я, чать, зла не помню, за старое не казню!»

Отмыли енарала-губернатора Ринсдорпа, сел он к столу – ажно трясётся весь от голодухи. Налил ему хозяин из капитанской бочки вина, едова всячески постановил. Покормился чудок Ринсдорп, степлился, Емельян Иваныч тоже с ним в одно, да его и спытывает:

«Ну, сказывай, за какой-такой нуждой прибёг? Ай на службу ко мне надумал?»

«Сделай человеколюбствие, избавь от осады ради Христа!»

«Как же ты, губернатор, народ мудрил-муталыжил, а сам помуталыжиться сробел?»

«А ты поди-кось, посиди сам в осаде вон в едакой!»

«Да я не то, что в осаде просидел бы без урону, я бы её и отвёл, и враговскую рать бы растуманил!»

«Ет ты теперь силён сказывать! А ты попытай – не  то запоёшь!»

Тут разобрал Емельяна Иваныча такой же задор, как и смолоду с тем же немцем в кабаке, а ишо капитанское пойло в головушке пошумливает – он  и говорит:

«А либо не попытаю? Хоша и сейчас! Давай меняться! Я за тебя пойду в город, а ты за меня моей армеюшкой покомандывай! Лады?» А сам себе и думает: «Заодно и Творогова отгоню отселева, а там уж его Чика на Урал не допустит. Вот и выполним задачушку».

И Ринсдорп подумал: «Лады, не лады, а головушку-ту спасать надоть!»

Говорит:

«Давай, да только как нас признают: меня твои казаки, а тебя солдаты да чиновники?»

«А мы сейчас придумаем, на-кося ишо маненько из бочки капитанской!»

Глонули ишо по чарке  — Емельян Иваныч и додумался:

«Ты, немец,… а как звать-то тебя, величать?»

«Иваном».

«Вот ты теперь, Иван, весь зарос, да и борода у тебя черна, как моя. Без неё тебя давно уже никто не видал – стал быть, надену я твой мундир, и чиновники твои меня и разглядывать долго не будут. Они, небось, привычны перед одёжкой рачки становиться, а лица и не видят, да и речей не слышат. Не бойся, не отличат. С моими казаками похитрей будет: они всё твоих холопьёв поумней, даже когда пьяные. Ну ты должон простые обычаи запамятовать – и с тобой всё ладно будет. Перво-наперво, по утру, как проснёшься, вели в своей канцелярии всех из вот етой бочки капитанской попотчевать. Она вишь, какая большая, а на крепость в ней винцо – сам уж, небось, сметюкал. У них с утра как в зенях раздвоится – и не поймут, ты  ето ай не ты. А к вечеру налакомятся и от другех бочек и совсем ничего не собразят – так и знать забудут, какой у них енпиратор, тот ай не тот. Другой обычай – не робей никогда и приговорку знай да повторяй: когда ты не сробел, то ты казак. А есиль сробел – то дед твой был казак, отец – сын казачий, а сам ты – хрен собачий. Повторяй да сам так и поступай. Я, вишь, никогда не робею – они и понимают, что ето я. А чуть не так – усумнятся, а тебе, чать, етого не надо. Ну и голоса у нас с тобою подходят. Всё понял?»

«Кажись, понял…»

«Ну, давай тогда ишо по одной да начнём меняться!»

Вот они чикнули ишо по одной, и надумался ему Емельян Иваныч показать, как птицею обращаться. «Чтобы, говорит, смог улететь, случись какого греха». Вышли они на скотский двор, где никто не видал. Там он показал губернатору всё, чему его дед научивал – с приговором и заставил повторить. А Ринсдорп – уже не в лыко емши запнулся за какем-то словом, да и стал, как Емеля в малолетстве – воронёнком. Емельян Иваныч посмеялся: «Эх ты, никудышник! Ну да ладно, нужда, когда будет, научит! Хоша и воронёнком, а всё – с крыльями, улетишь. Ну, оставайся, поглядишь, каково енпиратором быть. Да не зевай, а то в одноразку съедят! Больше всего Творогова опасайся. А теперь надевай мои царски облаченья, да поехали, проводишь меня до своёй крепости, а дорогою ишо чекалдыкнем капитанского зельица!»

Переоделся он губернатором, а Ринсдорп – енпиратором, сели в сани да поехали. Взял Емельян Иваныч с собой Ваню Почиталина, «дай, думает, его хошь одного спасу, а то изведёт каким-нибудь побытом Творогов». А Почиталин, знамо дело, взял Агафью. Взял ишо государь и воды: волшебной кружкой в небольшой бочоночек начерпал, а то не ровён час, в чужом месте похмелье застигнет, а там и воды, небось, нет.

Так и поехали на двоих санях. Доехали прямо до ворот, а тут Ринсдорп спьяну да по обвычке чуть не въехал в ворота. Ладно, казак, что его вёз, спопашился, назад поворотил, а то часовой забазлал уже: «Стой, кто едет?!»

Емельян Иваныч и ответил ему: «Ты что, блядин сын, губернатора не призначил?» Глянул солдат – вправдинку губернатор в санях, токыль пьяный да простыми словами выражается. Ему даже легче на душе стало, а то, чать, от Ринсдорпа и слова-то доброго человечьего сроду не услышишь. Ну, и пропустил с радостью и честь отдал. Так и стал Пугачёв олинбурхским губернатором. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *