Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч осаду отвел

ПРОСНУЛСЯ наутро Емельян Иваныч, видит – спальна чужая да вся чумазая.

«Вот, думает, как мы ему бедному  спрокуратили! Надоть поправлять!»

Выпил водицы из шишигиной кружки, полегчало ему, занялся делами – пошёл крепость смотреть. А кругом всё в запустении да в раззорении, все чуть живые ползают, скрозь них ветер дует. Спытывает, почему так. Ему чиновники и говорят, что как же не знаешь, мол, твоя милость, припасы когда ишо покончились! А колодца-та одна осталась на весь город!  Он сумлевается: а точно ли всё покончилось? Поглядели они на него, понюхали – не очень удивились, потому знали многие, что прошлой ночью губернатор уезжал, а теперь ишо и дух от него такой, что хошь с ног падать от того духа. «Точно», – говорят.

Он далее своё ладит: «Ведите мне, говорит, всех купцов, какие провиянт держут!»

Пришли купцы, он им: «Всё ли пропитание покончилось?»

«Покончилось, говорят, батюшка. Почитай, от самого начала осады голодуем: припастись-от не успели!»

Он и говорит:

«А ведите меня по своим складам!»

Делать нечего – повели. Взял он с собой команду солдат с ружьями. А он был в том кольце, каким любую дверь отпереть можно было. Можно было и такое ишо с ним проделывать, про что домовой не сказывал, а то и не знал: есиль попросить, то найдёт колечко потайную дверь поближности и откроет. Ето Емельян Иваныч при спопутности сам приметил за своим кольцом.

Теперь идёт он по купецкому двору, поднёс ко рту руку с колечком, ровно закашлялся, а сам и шепнул: «Открой потайные двери в етом доме да в етом дворе, сделай милость!»

И тут как возьми да и откройся разом два подмара у санного сарая. Заглянули в них – в одном зерно, в другом вино!

Поглядел на купца неласково: «Ты кого, собака, обмануть хотел? А ну повесить его прямо на своих воротах, а хозяйство –  в казну!»

Солдаты взяли купца и сделали, как губернатор велел.

А губернатор повернулся к другому купцу – русскому, а первый был татарин:

«Пойдём, говорит, к тебе, поглядим на твои закрома. Есиль чего тоже подпятил, говори лучше зараз!»

«Нет ничего, батюшка, истинный крест! Гляди, скокыль хочешь».

Пришли – да и там то же получилось. Нашёл Емельян Иваныч потайный склад и говорит: «Крест, говоришь? Християнская душа, а хуже басурмана! Правда, знать, сказано: «Нельзя служить и Господу и мамоне». А у вас, купцов, одна мамона – ясный свет в окошке. Нет у вас веры другой – нет и вам веры! Повесить и етого. Небось, не повадят другие от людей в голод припасы прятать!»

Заегозил тут купчишка, начал упрашивать, что мол, пощади християнскую душу, а я тебе уж со всей благодарностью, скокыли захочешь. Тут совсем осердитывал губернатор: «Вешайте собаку, да токыль не за шею, а на глаголь за ребро, не замай подольше повисит перед смертушкой да подумает и о грехах своих помолится и о спасении душеньки християнской!»

Другем купцам говорит: «Подумайте, купцы, может, и вы позабыли, нет ли у вас по домам чего. К вам тоже пойдём».

Подумали – доразу вспомнили, сами принесли-привезли. Им губернатор спасибо сказал да выстирать кнутом велел для поправки памяти.

Потом поглядел – что-то чиновники не больно для голодной осады худы. Он тако ж и для чиновников резолюцию провёл, не прячут ли чего – больше половины перевешал, да добра семижды семь возов забрал.

Разделил всё на жителей – стали оживать и жители, и воинство. С водой тоже наладил: небось, воды беспереводной привёз на похмелье – стал он её раздавать, хошь и помалу, зато на всех  достало. Ишо легче стало в осаде держаться.

Досаждала больно ему пушка, им самим на форштатской церкве постановленная. Приказать бы её убрать оттулева – а он уж не государь, не енпиратор. Излетал он однысь туда филином по казачьему солнушку. Подлетел на колокольню ко глядящему казаку, да и говорит ему человечьим голосом: «А ну, поди с колокольни, солёный судок, не то быть тебе без мудок!» У казачка так и дух забрало, так и мырнул он с колокольни. Емельян Иваныч его на воздухе догнал, словил да мягко так на паперти спустил. А у того и речь стёрло, и в сапоги стёкло. А пушкарю токыль и хватило на ето поглядеть – тоже хоть ноздри затыкай, не пронюхаешь! Небось, бывают и казаки духом крепки. Так оба и ударились оттелева и долго ишо без заички слова сказать не могли. Больше никто на ету церкву пойти не захотел, а пикет из Форштата сбёг от говорящего филина.

Потом он и с другех сторон тем же поводом караулы порастуманил.

А к весне пришёл от царицы полковник Михельсон и разбил Ринсдорпа под Татищевой. Убёгли Ринсдорп с Твороговым на Урал. Осталась токыль капитанска бочка, а в ней вино не перевелось, ровно и не пил никто из неё. Её Емельян Иваныч у Михельсона выпросил, «для губернских нужд», говорит. Как Михельсона принимал, надел лесовикову шапку, представился ему в виде Ринсдорпа: отечества, небось, казаку скоблить не кажется.

С Ринсдорпом да с Твороговым и те казаки ушли, кто ишо веровали, бытта Ринсдорп – государь, а такех на ту пору уже не много оставалось. С ними ушёл полковник Салават со своими башкирами, наблюдать, стал быть, за Твороговым. А следом и Михельсон пошёл с командою, дальше их погнал. А в Олинбурхе осада покончилась, и остался в нём Емельян Иваныч Пугачёв губернатором. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *