Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч семью искал

ТАК И БЫЛА в Олинбурхе да круг него от пугачёвских дел одна благость да процветание. Да токыль сам он покою не знал: тосковал больно за семьёй своей, за Софьей, за детятышками. Весь издумался, где они, как зыскать их. Вызнал он, что в Зимовейской дедыньки Пугача дом, где они жили, приказала царица по брёвнышку раскатать да сожгать, а место ето заровнять да камнями вымостить, чтобы там повеки ни трава не росла, ни домов бы не ставили. Семью-ту увезли, а далёко ли – вызнать не смог. Ходил и к друзьям своим шишигам за советом, не знают ли? Помогли, чем умели. Леший сведал через своих, что на вольной земле их нет ни в лесах, ни в полях, ни на горах. Вызнал и домовой, что по городам да сёлам нет их ни в одном доме, ни в храме Божием. Токыль ежли где и могут быть, то в казённом доме – в тюрьме, стал быть, в тюрьмах сроду никогда домовых не бывало – ему и узнать не у кого. Помог ему и водяной. Он так сказал: «В водах их ни одного нет, ето я точно знаю, нет и под землёй, тут тоже не ошибаюсь. Стал быть, живы они, и как брат-домовой сказывал, сидят они в темнице. А поразмысли теперь, скокыль темницев по Руси. Излетать тебе крылий не хватит. Всю силу вылетаешь, ни летать не сможешь более, ни обратиться опять человеком. Сделай, Емеля, так. Сходи к реке Яику, у него спроси. Яик, он на всю землю велик, он не река индаль, а всем рекам царь, не гляди, что Волга как бытта поболее выходит. В Яик со всей земли ручейки-речки сбегают, да вся водица подземная да воздушная-дождевая раньше ай позже через него проходит. А вода в себя всё значение на свете принимает. Вот и выходит, что Яику ведомо всё, чего ни есть на белом свете тайного да явного. Токыль не кажный день можно у него узнать то, чего хочется. Сейчас месенка крута, начала последний раз перед равноденствием расти. И когда наберётся она, исполнится, будет в ней весь мир земной отражён.  Вот и надо тебе на полной месенке к Яику-батюшке пойти да поклониться. А какими словами просить да чем кланяться – сам собразить должон. Есиль почуешь, какова просьба правильна будет – тогда и вызнаешь всё, и силы тебе прибудет, чтобы своего взять. Иди, думай, готовься, две недели тебе осталось. Да поприглядывай покам место, где всё увидеть да поглядеть у Яика сможешь. Ето недалеко от вашего Олинбурха совсем, да и на том же берегу. Там  течения ровно и нет, ровно останавливается на том месте вода, а потом ровно из тихого места опять вытекает. Легко найдёшь».

Вот возвернулся он в Олинбурх, запохаживал вечерами на Яик и выше города, и ниже, на месенку запосматривал, ждёт, когда исполнится, обождался уже. Как раз за одну ночку до полной месенки и высмотрил место, где заплав не заплывал, а вода, ровно не в реке, а на озере – не шевельнётся и закругляется, ровно зеркал. Было ето маненько ниже Олинбурха, за селом Чёрной речкой. Когда он ишо енпиратором был да крепость осаждал, у етого места самый сильный приступ и делал. Чуть не разбил стену из пушек совсем, думали все, что снаряду в достатке у них, а вдруг – подошёл весь снаряд. Отойти пришлось. Ето было за день до того, как приехал к нему мулла Кинзей Арсланов. Теперь-от понимает Емельян Иваныч, отчего не сломали стены да не взяли тогда Олинбурха – время, стал быть, ишо не подошло. А затем и явился тогда Арсланов, чтобы его надоумить.

Вот на вечер полной месенки и пошёл государь-енпиратор-губернатор на берег Яика к тому месту, где тихая вода была у Чёрной речки. Месяц полнеба закрывает, а другую половину светом заливает, ровно солнце ясным днём. А глянул в круглый затих на воде – в нём тоненька-натоненька месенка плывёт. Плывёт она и растёт прямо в глазах – всё шире, шире, а потом исполнилась, как и на небе, и встал столб из белого света от воды до неба между двумя месяцами. Встал тут на коленки царь-государь Всерасейский. Встал да попросил у Яика у батюшки:

Батюшка, Яик Горынович,
Далеко ты течёшь,
Глубоко протекаешь,
Ясный свет в твоей воде бежит,
Белый свет тебе ведом.
Покажи мне, батюшка,
Жену мою да моих детушек.
Прошу тебя вместе с месяцем чистым:
Месяц мне порукой,
Тебе – залогом.

Сказал  вонедак и плеснул в Яик вина  из капитанской бочки. И отразу вода под месенкой задрожала, и сама месенка развернулась, раскрылась под ней омжа да така светлая, индаль глянуть больно. Ну он глянул, не отвёл глаз, всмотрился да и усмотрил. Места показались знакомые – острог казанский, из какого он ишо до царствия свово бежал. А круг весь город выжган: знамо, Творогов напрокуратил, как осаждал Казань, от Михельсона по Волге убегаючи да Ринсдорпом за Пугачёва прикрываючись. Ото всей от Казани токыль острог цел и остался. Небось, остроги не дома – легко не горят. В остроге окошки тёмны, да месенка в отраженьи  в одно оконце засветила. Видит Емельян Иваныч – в той же каморе, где он и сам сидел, Софья его, а с нею и все дитятышки на сырой да на гнилой соломе спят и во сне стонут. Близя них  чашка деревянна, ровно для собаки постановлена, а круг неё да семьи Пугачёвой крысы бегают. Теперь от лунного света яицкого зашевырялась Софья да посмотрела на окошко. У ней за казанским окошком темно, а мстится ей скрозь темнынь светлый свет. Не выдержал тогда Емельян Иваныч, крикнул: «Слышишь ли, Сонюшка, меня?»

Она ровно прислушалась, вздрогнула и отвечает: «Слышу, Емелюшка, любезный мой, судьба мой! Приди за нами, забери нас!»

«Завтрашней ночью ждите меня, прилечу, заберу вас!»

Доразу на том же месте обернулся птицею да полетел в Казань. И солнце уже встаёт, а он не останавливается, летит, чтобы поспеть, хоша жгёт глаза об солнце. Долетел к темноте до Казани. Подлетел к острогу, встал на землю, шапку лесовикову надел – невидим стал. Перстеньком домовиковым дверь отворил да и прошёл мимо сторожей в темницу к Софье да к детям. Малынята все спали уже, а Софья его ждала. Он ей пальцем дал знак молчать да сам и перекинулся через неё, как обычно над филиновым пёрушком. Стал он птицей-пугачем, а она стала пером. Потом он тем же поводом и детей в пёрушки обратил. Вставил он себе ети пёрушки в крылья да полетел в возвратный путь на Яик. Токыль, когда возлетать начал – чует, что тяжело ему со всем грузом, не подымется от земли. Бросил лешакову шапку – легче стало, и полетели они по воздусям. Ночь пролетели и были уже на полпути. Да после суток лёту, да почитай без продыху, да по солнцу полдороги – тяжело лететь филину, особливо опять по солнцу. А в кажном пере, от человека обращённом, весу как в человеке, а не в пере: вовсе-совсем не под силу на крыле держаться. А шутовские волшебства – перстень да ключ, шляпа да кружка – тоже большой вес имеют. А сесть на землю да передыхнуть – тоже не рука, потому после трусу по всей земле от Олинбурху до Казани наблюдения строгие от царицы постановлены, и славливают всех, кто нездешний попадётся, да в острог садят, а то и  доразу на рели ай глаголь, не долго разбираясь. В Олинбурхе он губернатор да повелитель, а здесь-от да с острожными беглянами никто и не подумает, что губернатор, никто и не поверует. А шапки выручалки уже нет у него – не отведёшь никому глазыньков. Сбросил он тогда перстенёк домовым подаренный – дальше легче полетел. А через вёрст ишо двести опять силы поубавились, книзу его потянуло. Того и гляди, все попадают. Застонал он а и сбросил на землю волшебну кружку. Так и долетели почитай до самого Олинбурха, когда солнушко уже в землю воткнулось, да нежить наползла. Сели у того самого места на берегу, где он у Яика-батюшки совета спрашивал. Перевернулся он, сбросил пёрушки из крыльев – и стали они обратно его женой да детятышками. А они токыль и просыпаются: и не знали, что батенька их из тюрьмы унёс, да что они по небу летели. А сам он видит – не может обратно человеком развернуться – сидит близя них на пню, у яицкого берега да пугает, слова сказать не может. А семейных его уже роба забирать начинает: не знамое место, темно да ишо и филин под полным месяцем ухает. Жена зовёт его, «воротись, Емеля!», а он и рад бы, а ни в какую: знай, силушку порастратил ворожейну. Глянул он тут в воду, а в ней, как была, так и осталась камора в казанском остроге, а на полу шляпа его лежит, как он её бросил. Решил мырнуть да одеться в ту шляпу, чтобы хошь покам повидели его в человеческом облике, а там ишо чего-нибудь придумает. Так и сделал. Да токыль попал не в Казань, а в воду. И чует он, что перья вода с него смывает, когти да нос распрямляются, глаза на место встают. Вымырнул обратно казаком: выходит, и такую силу имеет Яик, чтобы колдовство смывать.  Вымырнул наверх, увидали его Софья с детями, на шею кинулись, плачут, обнимаются. Так обнямшись и в город пошли и много дней ишо не отходили друг от дружки, день и ночь наговориться, нарадоваться да наплакаться не могли. Ну после етого пововсе потерял Емельян Иваныч свои уменья ворожецкие, а из всех волшебств осталась у него токыль одна бочка капитанская. В ней вино не переводилось, как он из неё шутовской кружкой черпал. Теперь всё у него по местам стало: друзья спасены, семья в доме – живи да радуйся. Так на радостях собрался он и в отставку от делов удалиться. Токыль попритчилась тут ему ишо одна стреча, о какой не думал и в догадышках. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *