Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч двойную смерть принял

ПОД ПОСЛЕДОК прислала царица ему на суд ишо одного какого-то вора и разбойника. Он себя то Емелькой  Пугачёвым доказывал, то енпиратором Петром, а то олинбурхским губернатором. Так и написала царица в приписочке, «разберися сам, скыди, как с нём поступить: хошь повесь его за шею ай за ребро, хошь на кол посади, хошь в каторгу, а то и помилывай да в работу определи, а то, как бытта, он грамоте понимает и даже по-немецки».

Лень было уже Емельяну Иванычу дела судить, а решил всё же поглядеть, кто таков, а враз из бывшего его войска кто попался, выручать надоть.

И теперь приводят ему самого енарал-губернатора Ринсдорпа. Весь-от он вшивый, вонючий, борода клочьями, седой, битый, драный, слёзы по нём так и бежат, головушка так и трясётся. Однем словом – в осаде на шестой месяц был ишо боярин  по сравненью как теперь.

«Ну, говорит Емельян Иваныч, снимите с него цепи да подите-кось отселева все. Я его сам допрошу».

А как вышли стражники, говорит: «Ну ладно, Иван, не рыдай, а то неприлично казаку, а паче того енпиратору. Сказывай, что было с тобой, как мы распростились».

Всё рассказал ему Ринсдорп – перва поволок его Творогов в Яик – женить на казачке, чтобы, стал быть, яицки казаки крепче к нему прислонились. Невесту гоженьку ему зыскал, свадьбу сыграли.  Ринсдорп и рад как бытта, а казаки возьми, да и насупроть – стали отпадать от них с Твороговым. Потом уже, как погнал их Михельсон, ладил Творогов завоевать Урал, да ему всё мешали – то царицыны командиры, то и башкиры. Залютовал тогда Творогов,  погнал войско на Волгу – все города повыжег, а там и разбили его под Царицыном. И тогда надумился он Пугачёва (он-от тоже думал, что Ринсдорп ето Пугачёв) правительству отдать, да через то себе помилывание заслужить. Начал со своими согласниками его вязать, а Ринсдорп вывернулся да хотел птицею улететь. А стал токыль воронёнком, да и то без обвычки далеко не улетел. Сгырбастали они его да свезли в Яик. А уже оттелева повёз его в клетке сам Суворов до Москвы. Дорогою во всех городах его начальники били – таков уж обычай у них был заведён, что когда сами обробели, то уж потом кого ни есть, а похлыстать дай – глядишь и полегчает. Он при губернаторстве своём и сам таковский был, поетому на собратий своих не досадовал, понимает порядок. Токыль подивовался, как, выходит, больно бьёт начальство с перепугу. В Синбирске сказал ему граф Панин, что мол «ты вор», а Ринсдорпу послышалось «ворон». Хотел, было, он ему ответить: «Да не ворон я, а воронёнок, а так по правдому и вовсе олинбурхский губернатор». Да Панин и не дал ему договорить: за самым за воронёнком начал за бороду таскать, нос разбил, зубы повыбивал, обругал ишо потом матерно. Привезли его вонедаким порядком и в Москву. Там осудили на смертну казнь да повезли на саму на Красну площадь. Теперь-от и вышло так, как никто и не ждал, не загадывал, да и никто не поверовал, даже и сам Ринсдорп долго не мог поверовать.

А вышло так, что государь-енпиратор Пётр Фёдорович и вправдинку живой остался, и когда его граф Орлов жизни решал, просто обмер спьяну да с удушья, а потом уполз тишком. За него похоронили другого немца, а сам Пётр где-то отлежался, наутро прохмелился да и подумал, что лучше надоть ноженьки   уносить подалее и шут бы с нею с короною да с царствием: лучше веселухой лакомиться да живому быть, а за престол – вона чего, ишо и приспокоить норовят. Так и добёг-докандыбал до Москвы и стал там по кабакам прихристосиваться: то тут песенку жалостливу по-немецки на скрипице сыграет, то там (на скрипке он мастер был поигрывать). Его за ето кормили и винца вволю поливали – чем не жизнь! И вот он в то утро встал из-под лавки в каком-то кабаке, головушка ровно чугунок от похмельица – по ней стукни, дак загудит и зазвенит. Слышит – на улице народ пошумливает. Вышел поглядеть, а враз прохмелиться подадут, разве праздник нонича какой. Спросил, «а что попритчилось», ему и говорят, что мол царя везут. «А какого-такого, спытывает он, царя?»

«А, говорят, Петра Феодоровича».

Тут он как забазлал, с похмелюги не разобравшись, «мол, как царя… я сам царь, а ну, знай, порядок», да и побежал за телегой, на какой Ринсдорпа казнить везли, да так и зашумел, думал тут и прохмелят его. Услыхал Суворов и велел телегу остановить да етого базла в караул взять. Допросили его добрым порядком, кто мол такой. Он одно токыль и отвечает, что царь-енпиратор Пётр Третий. Спытывают Ринсдорпа, кто в самом деле таков, а он, бедняжечка и не знает уже, как и говорить. «Я, говорит, выпроск-от олинбурхский губернатор Ринсдорп, а был Емелей Пугачёвым и замест него енпиратором всерасейским». А тут же был в суде и граф Орлов. Он-от подлинного Петра призначил и больно не показалось ему, чтобы  его дела старые теперь поднялись, ишо и смеяться люди добрые станут, «эх, скыди, Орлов! Даже немца-забулдыжку придушить не умел, никудышник!», пальцами запоказывают. Он и говорит: «Ето кого же ты, Ляксандра Васильевич, нам сюда приволок? Вот самоназванец упорственный, а твой кем хошь себя признает, да он, чать, блаженный какой! Посмеяться ты ровно решил. Ох, не даст тебе за ето матушка-государыня звезды, граф Суворов, а токыль разве другого чаво!» Ну, тут и загомозили все: «И вправдинку, самоназванца казнить надобно. Коли хочет царём себя величать, не замай, получает!» И вывезли на площадь самого Петра Феодоровича, подлинного енпиратора, да и отчекрыжили ему при всём при народе головушку. Ну ему и легче – хоть от похмелья избавился. А Ринсдорпа так и послали в Олинбурх, раз назвался олинбурхским губернатором.

Выслушал ето всё Емельян Иваныч и не знает, плакать ай смеяться. Подумал маненько да и говорит: «Вот что, Иванушка, тебе за муки твои награда положена. Токыль для полного для порядку я тебе испыточку сделаю. Ты недельку покам поешь-поспи, вошков повыбери, а там съездием в один затишек, поглядим кое-чего». Другоря стал откармливаться да отмываться губернатор Ринсдорп, даже и поболее недели на ето ушло. Потом приходит к нему Емельян Иваныч, «поехали в потайные места, говорит, когда не боишься». Ринсдорп и отвечает: «Разве забоюсь теперь, небось, уже двойную смерть прошёл: и за тебя, и за енпиратора, а живой остался».

«Вот в том-от и дело, что в етой двойной смерти, бог даст, тебе из неё польза выйдет, поехали». Вышли они на двор, а там Чика на лошади сидит, для них ишо двух лошадей держит и для кажного по заводной. Посадились они верхами да поехали в степь. Не одни сутки ехали, потом приехали в то место, где четыре года назад Емеля у Чики с Ерёминой Курицей на кочевье прибился, лисью нору зыскали. Близя неё костёр развели, сели да стали полночи ждать. А месенка как раз исполнилась. Вот в саму в полночь полез Емельян Иваныч в нору, а за ним Чика велел Ринсдорпу лезть. Ползут они, еле проходили перва, а потом – чем ни далее, тем просторнее стала им лазея, ровно расширяется, а напереди свет затеплился. Ишо манёхонько – и уже можно вдвоём рядом идти, и чем дале, тем светлее. Вот заходят они в подземельну пещеру, а в ней невидимо самоцветных камней да злата-серебра от всего свету белого. Токыль все ети богатствия ровно в тумане светятся. Шагнули ишо на один шаг ближе к ним – камни-злато отодвинулись, туманец над ними загустел, а ход у них за спиною закрылся. Сображает тогда Емельян Иваныч, что надоть заклятьице проговорить с той золотой плашечки, что он тогда чикиным ведёрком из норы вытянул. Проговорил он всё как помнил – память-та, чать, цепка осталась, хоша ворожба в нём покончилась. И доразу муть-туман над кладами распалась, стена в пещере раздвинулась, и вышел из неё старец-исполин с белой бородою до самого пола и говорит: «Ну, добро пожаловать, Емеля! Давно уже тебя дожидаюсь. А ето ты кого с собою привёл?»

«А ето закадычник мой, по двойной смерти товарищ. Он мною был, и за меня двойную жизнь проживал,  и за меня да за другого человека, тоже двойной жизнью жившего, на смерть пошёл. А после той смерти, какую один за троих принял, двое других ровно двойной смертью вспомерли, да каждый ко своей одной жизни возвернулся, так разумею, что награда нам обоим положена».

«Мудрёно сказал, Емелюшка. Да ладно, я понял, про что. За тем за самым и жду тебя, чтобы за твои отлички вручить тебе богатства да царский венец. А то мне давно пора ко другим местам от мово от воеводства перебираться, а наследничка всё не является мне. Теперь вот вы двое пришли».

«А кто же ты, дедушка, таков?»

«Зовут Добрынею, небось, слыхивали».

«Когда не слыхивали, Добрыня Никитич! А что же  за воеводство принимать от тебе?»

«Охрану всего Урала-батюшки и земель, и вод, и подземельных сокровищ. Как примешь венец – сам сведаешь, что да к чему в твоей должности будет. Вот токыль как промеж вами двоими делить?»

Ринсдорп доразу и говорит: «Мне бы просто на губернаторство сесть – больше я и не знаю чего другого, с большим краем не управлюсь, да и хватит мне уже на жизнь отличек да подвигов, а уж Емеля, как знает».

Говорит Емеля: «А я уже на губернаторстве насиделся, пора на отдых мне от такого дела неспокойного, а от вонедакой чести не пристало отказываться. А Ивану за страдания его пусть будет стокыль казны, скокыль потребуется для своей нужды ай на губерню».

«Ну, будь по вашему», – говорит Добрыня. – «Токыль никакех другех богатств уже ни тебе, Иван, ни городу твому не видать по веки. А есиль повадит кто чего из земелюшки взять сверх того, что ты теперь получишь – то горе себе да всему краю подымет, и весь город тем богатством задохнётся. А теперь вот тебе венец – стереги Урал, как и я века его стерёг ото всякой нечисти, богатства подземельны на Урале наблюдай да токыль добрым людям открывай».

И положил он Емельяну Иванычу на головушку венец весь из камней огромнеющих, ажно вдавило его тяжестью в пол, да потряслась вся пещера. И пропал из глаз богатырь, а Ринсдорпу с Пугачёвым стена открылась-отворилась, и вышли они на свет божий – обутрело уже, разбудили Чику, погрузили всё, чего Ринсдорп взять хотел, да и поехали обратно. Там Емельян Иваныч и понял в чём его талан: в семье да в хранении земли заветной. Он дом большой себе на Бёрдах постановил, Ринсдорп в свой старый дом въехал, да так и жил там губернатором до самой до смерти.

Емельян Иваныч, правда, редко стал бывать в Олинбурхе от той поры – знай, много появилось у него заботушки по всему по Уралу.

Ну знали его и уважение да почёт ему оказывали все. Ездили за всяким советом к нему, как бывалыча – к Кинзею Арсланову. И ото всей земли приходили и казаки, и мужики, и киргизы, и чиновники, и башкиры, и губернаторы, и калмыки, и попы, и муллы, и рыбаки, и лекари, и отшельники, и монахини. А однова аж из Москвы приехал барин – кудряш молоденький, нарядный, байка-говорун. «Ругают меня, говорит, Ляксандром Пушкиным, охотиюсь, говорит, про пугачёвску смуту книжицу написать».

Говорит Емельян Иваныч (а ему уже за сто годочков было):

«Ну, садись, кудряш, слушай, как всё простиралось в стародавнем времени. Всему была началом вот ета бочка капитанска, да ты не стесняйся, угостись… так вот…»

Так и засели они, трои сутки от стульев не подымались. Назюзил Пугачёв Пушкина из капитанской бочки, что поднялся он на четвёртый день, а в головушке всё шумит, посмешалося, да и в глазыньках двоится всё: наслушался, чать, такех сказок да бытей, да песен, что сроду не слыхивал. Ну сел кой-как в брику да поехал дале на Урал, а запамятовал токыль одно, что капитанска бочка. Потом, сказывали, написал и выспрок  он книгу, да так насочинял в ней, что и курям на смех, индаль названьице ей перепутал – вместо бочки, говорят, дочку написал, и народ, как бытта, читал ету хинею да нахваливал.

Так и жил Емельян Иваныч в Олинбурхе, то уходил по Уралу наблюдать, то опять являлся, никто и не запамятовал, когда не вернулся обратно, да и что с ним стало. Потом  и дом его развалился – ай перестроили его детушки да мнуки Пугачёвы, ай уехали из Бёрдов – никто не знал. Говаривали токыль, бытта близя того места часто филин пугал.


Евгений Александрович Баженов родился 29 сентября 1971 в Оренбурге. В 1988 окончил школу №43, в 1993 – факультет иностранных языков ОГПИ. Участвовал в организации ряда культурных проектов в Оренбурге: фестиваль «У», Молодежный Творческий Союз «Изгород», фестиваль «ПП», «Театральная Николаевская» (1998, 1999). Театральная группа МТС «Изгород» – многократный участник, дипломант (1998, 1999, 2000) и лауреат (1998) фестиваля «На Николаевской».

Публикации: газеты «Оренбургское время», «Оренбуржье», в 1998 году в серии «Странные Люди» издана сага «О Художниках».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *