Пугачевские сказы

как Емеля невесту глядел

ЕМЕЛЯ всё пытался филином полетать. Да всё токыль воронёнком выходило.

«Ты, Емеля, ишо поправдашний Пугач не стал. Жди да терпи».

Ну Емеля и терпел и пытался и словом и ворожбой, а дед ему подвораживал.

Так и жили-ворожили в дедовом доме, на самом краю станицы. Никто к ним особо не хаживал, разве за советом, ай за ворожбой – ну ето вовсе-совсем редко. А там уже наладился Емеля в службу. Собрали его всего.

Поначалу походил в команде недалеко – на Терек – набеглых славливать, потом уж и в Польшу, за тем же. А набеглых – своих же казаков. Друге – кто как, а зимовейска команда завсегда старалась возвратной дорогой словленных же обратно и отпустить, есиль начальство не доглядит. Не за мзду, а из человеколюбствия. Езживали  вонедак месяц, а то и два, а тогда и домой. Дементий, Емелин брат, тоже был в службе. А сестёр обех уже отдали – они за мужьями жили. Мать тогда уже не молода была, трудно ей уже одной стало (Дементьева жена ей не помощница была: у самой уже пятеро ребятишков было в дому); вот и  надумалась она Емелю женить, а сноху с собой поселить. Невесту ему присмотрела в соседней станице. Он из похода приехал, она и говорит ему, мол, женись.  Емеля спорить не стал, а сам подумал: «Наперва надо бы дедыньку спросить». А дед Пугач ему первый и говорит: «Так и так, мамака женить хочет тебя. Вот послушай, не женись, поколе я не спомру. А как сорочины мне пройдут, женись. Живите здесь, в моём доме. Покам я не побывшился, нечего ей при такой ворожбе жить. А жить лучше вам самим, подальше от мамани да от сестёр». Емеле попало в голову поглядеть, гоженька невеста, ай нет. Чего же до свадьбы ждать – обождёшься. Сазанчики, чать, смолоду на уме. Емеля от матери знает, что невеста его Есауловской станицы, казака Дмитрия Недюжева дочь, зовут ее Софьей. «Ну, думает, слетаю невзначай, погляжу. Небось, она теперь на девишнике». А были святки. Девки гадали судьбу. Кому – жениха, а кому – проневеститься. Обратился Емеля птицей и полетел. Долетел до Есауловской, стал обратно казаком, спросил, где Недюжева дом, пришёл под окно, стал глядеть. Теперь и девка сама выходит за порог, знамо, на девишник. Мать ей вслед кричит: «Недолго, смотри, Софьюшка».

А она ей: «Сейчас, чудочек погадаем, да вернусь». Пошла. Емеля за ней. Поглядел, в какой дом пойдёт, сам – в огород, стал птицей, на окошко прилетел посмотреть, чего гадать-то будут. Видит: девки курицу с петухом кормили, никому ничего не выгадали. Куре клевать не стали, сробели, бытта чуют чего.  Емеля посмеялся. Девкам внутри не слыхать: у них такая базла – сами себя не слышат. Теперь девки пошли на двор, через ворота башмаки бросать. Скокыль ни бросали – ни в какого жениха не попали. Пошли опять в дом под блюдом петь. Вот поют они:

Летит филин в сырой бор

Летит ворон в чужой двор
Ясный сокол в наш во двор
Ясный сокол, добрый молодец
Кому вынется, тому сбудется.

«Вынимайте, девоньки!» Вынули колечко – оказалось Недюжевой Софьи. Стал быть, ей спели, и жребий выпал просватанной быть. Ну, зашумели все: «Открасовалась, дева! Етот год тебе припутют! Прилетит сокол ясный!» А Емеля-то в девку доразу втянулся: статеюшка, гоженька, самый цветок! Он и думает: «Уж есиль припутют, дак за меня. Сокол не сокол, а уж, небось, прилетит! Поглядим, чего дальше будет».

А дальше они всем пропели, поталакали ишо маненько, двор дугой померили, да пошли по домам. Емеля за своей невестой полетел – низёхонько, чуть от земли. До дому проводил, по окошкам поглядел, зыскал её комнату. Вот она зашла, у зеркала села, свечку ставит, начинает сама с собой гадать, слова из песенки с девишника повторяет:

Сужоный, ряжоный, приходи ко мне,
Вороном ли, филином, ясным ли соколом.

Проверяет, что ей на девишнике нагадали. А вдруг судьба в зеркале появится. Емеля и подвинулся в окошке супроть зеркала, чтоб ей видно было: «Вот, думает, она меня запомнит, и больше уж ни за кого не пойдёт». Сам себя усмотрил в зеркале. Теперь и Софья увидала его – да как шубой накрыло её. Сидит ни жива, не мертва, потом как вскричит: «Ой, мама! Ой, шут! Ой, пугач!» Емеля мырнул под окно. Только теперь понял: сам-от он себя казаком видел, а Софья в зеркале птицу видала. Сам удивился: «Как ето пугач?» Глянул на крылья на свои – а они не чёрны, а серы да пушисты. Аж ахнул от удивления. А вышло не «ах!», а «угу!» – вона как, сумел пугачем-филином стать!

Вот его-то, пугача, стал быть, девка и напугалась. Тут мамака её прибегла, пропузырила: «Чаво базлаешь, чаво озорничаешь в таку позднень!» Ну, Емеля на крыло и лёту до Зимовейской. А дома уже дед Пугач встречает, посмеивается и говорит: «Ну вот и дождался, мнучек, стал подлинным Пугачем!»

На другой вечер Емеля опять до Есауловской полетел. Прилетел. За избой Недюжева на две ноги встал, подкрался под окошко. Глядит, опять его задёбушка перед зеркалом свечку жгёт, сужоного-ряжоного гадает. Он опять ей себя в зеркале показал. Она ойкнула, да возьми, да обратись к нему, к оконцу-ту. А Емеля ей тихонько, склонно так говорит: «Ты, моя сужоная, не робей. Я твой судьба. Тебя за меня отдадут. Я тебя как увидел, так зараз и залюбил».

Красна девица ему и говорит: «Не ты ли мне восейка филином в зеркале появился?»

– А то! Ет тебе зеркало про меня показывает. Мы Пугачёвы. А дед мой прямо Пугач прозывается, от и филин тебе. Зимовейские мы.

– Так ет, небось, твоя маманя и свататься хотела с Зимовейской за меня?

– Знамо, она. Соглашайся, Софьюшка, соглашайся, касаточка.

– А как тебя, судьба, зовут, как величают?

– Зовут меня Емельян.

– Ну, ладно, знаю теперь. За Емельяна Пугачёва с Зимовейской соглашусь.

– А пусти меня, касатушка, с тобой спать, ночку ночевать.

– Как же я тебя пущу? Погубит филин касаточку.

– Не в погибель я тебе, а в радость, пусти.

– А как я потом нечестна выходить буду?

– Дак за меня же выходить. Либо я скажу кому? После первой ночки стакан разобью! Не робей, пусти.

– Нет, не пущу.

Так в тот вечер и не пустила. Да ишо и мать с отцом проснулись, зашумели. Прозяб токыль под окошком, улетел домой ни с чем. Другою ночкой –  опять под окно. Опять ни с чем улетел. Он и в третий вечер обратно. Сильным словом Емеля владел:  хоть кого уластивать умел. Уластил и Софьюшку. Протопырилась она неделю, а пустила. Переночевал Емеля да на зарях и домой. От той поры приладился в Есауловску. На ночку излетает, и покам не обутрит – возвертается.

А в Есауловской старики стали примечать: «Чаво филин-от кажным утром у Недюжева дома пугать стал? Чать, не к добру…»

Дед Пугач его остерегал: «Смотри, зени об солнушко не обожгай, не прогулькай, не  проспи. Летай по казачью солнушку». Казачьим солнушком от веку месяц называли.  Емеля по тому дедову слову и делал.

А вскорости вспомер дед Пугач. Перед смертью долго он лежал в лихоманке. Потом опамятовался ненадолго и говорит Емеле: «Тебе, Емеля, на веку большой талан положон, токыль будешь долго его искать, покам найдёшь, ай он тебя сам найдёт. До того его ни приговорить, ни завоевать нельзя. А стреча ваша токыль один раз будет, и есиль проглядишь – повсегда упустишь. Гляди зорчее, как бы талан твой мимо не проскочил. Увидишь – и вправдинку царём станешь. А есиль после того двойной смертью умрёшь, то и повеки останется твой талан, и почёт и память будет тебе от всего рода людского и не переведётся. Как всё ето попритчится – не смогу тебе сказать. Знаю токыль, что тебе может помешать. Ето твой язык, твои сёстры, мать и жена. А ишо надобно тебе наблюдать, коли попадётся человек по ими Иван…»

Тут задохнулся старый казак, закашлялся и не смог уже ничего сказать. А к утру изошёл. Схоронили его. Третины, девятины отобедали, сорочины прошли.

Ето время Емеля к задёбушке своей не летал, а теперь и говорит: «Ну, маманя, посылай сватов».

Она и рада, поехали со сватами: «Не у вас ли живой товар, такой, как нам надобен?»

Недюжев согласен: «Отчего и нет? Сговорим, запьём, есть отдашна у меня».

Тут ему старики и скажи: «И‑и-и, Митряй, смотри, знамо, нечисто здесь. Филин, напомнись-ко, всё пугал у твово двора. А как в Зимовейской Пугач побывшимся, так и пу?гать перестало. А теперь девку твою за Пугачёва мнука сватают! Ето не спроста и нечисто».

Митряй подумал-подумал и говорит: «Благодарство, старички, да чаво мне её держать? Чать, лишний рот от ворот! Небось не съест он её, не заклюёт, не запугает. А сам Емеля и добытной и в службе ярой. Отдам, чать её бабье дело – над домом дыбить да детей зыбить».

Так и сговорили, и запили, а тогда и косу ей замкнули. И покам не увезли её в Зимовейску, пугал  филин у Недюжева дома, а как увезли, то и пугать перестало. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *