Пугачевские сказы

как Емеля с войны домой летал

ЖИЛ ЕМЕЛЯ с женой хорошо в дедовом доме, да надолго ему покою не дали: с германцами война началась, и поехал Емеля на войну. Он, вроде и рад: все хоть не людей свободы решать, а вере православной  послужить. На войне он был всех войнее: что ни бой, так и сделает отличку. И нигде его ни сабля не брала, ни пуля. Скоро стал при полковнике служить. Слово сказать – яройская жизнь. Токыль скучал он больно за своей Софьей. И как чуть перемирие – излетает к ней на одну ночку, до дома, стал быть, погулится, а к утру в войско возвертается, всегда до света доспеет. А ей говорит: «так, на денёк отпустили».

Она перва верила, не знала, далеко ли война. Потом сказали ей, что далеко, за неделю не доскакать, не то, что за день. Стала она мужа спытывать: «Скажи, Емелюшка, как ты кажен раз домой являешься, когда война – вон кака даль? И где конь твой? Может, ты убитый уже да мёртвый мне появляешься? Сказывают, бывает так: приходит мёртвый муж да из жены жизнь забирает».

Она уже давно так издумалась, индаль к колдовке ходила – сведать про него. А баушка-та, как услыхала, про кого спрос – заотнекивалась, не повадила с Пугачевой кровью связываться – так ничего Софья и не сведала. Вот и спросила Емелю, когда он другоря прилетел.

Емеля смеется: «А поди, попробуй, каков я мёртвый, поди на постель-ту!»

«Да те мёртвы, говорят, ишо не хуже живых могут! Ето не испытка. Ты скажи мне, как ты домой попадаешь за ночь и без коня даже?»

Как Емеля ни вилял, жена не отстаёт – он и сказал. Достал пёрушко от филина: «Вот мой конь. Чать, не зря ты филина в зеркале видала, да всё пугало у вашего дома. Ето я и был».

Она было испужалась, спросила: «Ты, ворожец, меня разве приговорил-приворожил? Может, я пошла за тебя не своей волей, а твоей?»

«Нет, я тебе судьба сужоный, а ты – мне. Ты самохотно за меня шла, без приговору. Захочешь – самохотно и уйдёшь от меня, есиль что не по тебе».

«Нет, говорит, не уйду. Не замай, филин так филин, ведун так ведун – не так уж и страшно».

Таким порядком дале и пошло: он с войны домой, из дому на войну полётывал. Скоро Софья захватила, походила тяжела, принесла сына Трофима.

Другие сдивовались: «Как так? Муж скокыль уже на войне, а она без него родит? Не полюбовник ли к ней ходит?»

А спытать не у кого: шабров у Пугача сроду не было, никто не насмеливался близя его дом постановить. Ближе всех к нему жил дед Терентий, Михайлин старый закадычник – у него спросили: «не ходит ли кто?»

«Нет, говорит, никого не видывал».

«А не знаешь ли, отчего у их дома филин пугает? У ней, слышь, в Есауловской тоже пугал».

«А кто знает? Может, и от Михайлы весточка. Сами знаете, каков он был, Михайло. А у Софьи через подол токыль молоко цедить. И сын у ней Емелькин. Гляньте – чистый Емеля Пугачёв!»

Посудили – выспрок чистый Емеля Пугачёв, токыль без бороды. Ну и подумали, может, обмишулились, не досчитались скокыль она тяжёлой ходила. Так все поуспокоились и отстали.

Однова Емеля прилетел ночью на сына поглядеть. На войне германцев разбили впрах, победу празднуют – он и отлучился. Ночует он дома, а сердце ему доказывает – что-то не ладно, надо ему к своим возвернуться немедля. А Софья пёрушко у него подпятила, чтобы до утра остался, а утром ишо и не полетел по свету, ишо бы на день приостался. Говорит ему: «Ну что тебе сейчас в том пёрушке? Что сейчас лететь? Дождись до утра – скорей найдёшь. Там у вас теперь, чать, всё тихо, кто тебя искать будет?»

«Нет, Софьюшка, чувствую, надо мне сейчас лететь».

«Да не летай, оставайся!»

«Ай не ты ли сама его запсатила? Подай сюда, покам не осердитывал!»

Ну отдала подпослед. Емеля – на крыло, полетел быстрёхонько. Токыль до рассвета не ускорил: как начало светлеть, так ему глаза жгать стало, еле долетел. А там и по-правдому лихо: германец собрал силы, каке ни остались, и напал – шум, ватарба несусветима.

Как Емеля подлетел, казаки как раз на коней попрыгали, в бой поскакали. А полковник сам на коня не садится, чать, за покор держит. Кричит: «Пугачёв! Подавай мне коня!»

Да Емеля не слыхал. Он, как ток долетел, доразу на своего маштака вскочил, вперёд всех напропалую помчал. Пришлось полковнику самому коня ловить да седлать. Пока седлал, уже свои возымели. А он токыль приехал воевать. Побелился полковник: «Кто причинный? А Пугачёв причинный! Узду твою разузду! Кнутов ему!»

Вот Емелю взяли и выстирали – неделю света не видел. Не было у него заклятья от кнутов! Напомнился он, что дед ему говорил: «Из жены горе тебе будет».

Ну над етим он долго не думал, ему другое за досаду: ничем не ранетый, ни в одном бою не окорябанный, а тут – вона! вся спина полосатая от кнутов. Ну и сказал на полковника: «Чтоб тебе дристать и век не перестать! Пострели тебе в сердце в само!» Не приговором сказал, не заклятьем, хошь и со зла.

А на другой день полковник животом заскучал, такой нашёл на него пронос – из куста не вылезал, покам война не покончилась да германцев всех не посилили. Ладили  уже ехать домой. И тут напослед, откуль ни взялся, выскочил из лесу останный враговский отряд, и стали басурманы по казакам стрелять. Ну их быстро побили, чихнуть не дали, и они-то ни в кого не попали, токыль в полковника – он в кусту сидел – да прямо в сердце. Так и погиб: в кусте, в дристне да с пулей в сердце – как ни верти, яройства мало.

Многие тогда казаки ето приметили, взяли в голову, как Емеля про него сказал, и что с ним стало – с почётом на Пугачёва запосматривали. 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *