Пугачевские сказы

как Емельян Иваныч на побеги пошел

ЖИТЬЕ на Дону тогда стало не то, что в старом времени: стала царица вожжи подбирать, вольности казачьи поубавились. Друге и рады бы убечи, да всех переписали, к станицам поприкрепляли, ровно мужиков. Кто на побег идёт – изловят да секут, а то и в Сибирь. Ну казак на то и не мужик, а казак, чтобы не робеть. Много бежали и на Терек,  а кто и на Кубань. Теперь однысь приходит к Емельяну Иванычу зять его Семён, муж сестры Федосьи, говорит: «Хочу бечи на Терек. Побежим со мной!»

«Да ето как же? Ты разве хочешь Федосью с ребятишками бросить?»

«Ну когда бросить? Я их с собой возьму, а ты своих бери. Тамо с семьями принимают, всё будем жить обвольнее, не то что здесь – не жизнь, а казня».

Емельян Иваныч говорит: «Мне бечи теперь никак: и мать стара, не бросишь, да и девчонки мои маненьки – не увезёшь».

Зять ему тогда: «Коли не можешь побечи, так хошь за Дон перевези, на дорогу выведи. Ты дорогу-ту знаешь, езживал, чать, на Терек».

«Дорогу покажу. Как снарядитесь, поедем».

Пока они снаряжались, Федосья всё пораззвякала по шабрам и соседям: прощаться ходила. А кто-то доразу побёг в станичну избу да станичному начальству и донёс. За ними в погонь и поскакали. Правда, они уже успели Дон переехать. Емельян Иваныч их перевёз, на дорогу вывел, попрощались, и поехал он обратно домой. Тут и скачут ему встречь, «а иди-кось, говорят, сюды!»

Привезли его к станичному атаману, тот и говорит: «Ты посиди покам в избе под замком, а я посоветоваюсь в Черкасске, отдавать тебе под суд, ай просто кнута ввалить». И уехал.

А Пугачёву снова в кнуты идти радости нет. «Надо, думает, из-под караула бечи. И чего я с зятем не поехал на Терек? Тут уж ежли шаг шагнул, до конца идти надо было!»

Стал уговаривать сторожа свово: «Отпусти, дядя Никифор. Ты, чать, с моим отцом на войне воевал! Всё, чать, не чужие!»

Никифор – ни в какую: «Кто с кем токыль ни служил!» – не уважил старую дружбу-память.

Ну Емельян Иваныч возьми да заговори приговор, как его дедынька научивал:

За морем, за окияном,
За ветрами, за тучами
Есть остров – бел-горюч камень.
На том острове, на белом-горючем камне,
Сидит Индрик-зверь.
Не поёт зверь Индрик, не кричит,
Не говорит, не плачет,
Глаз не открывает.
А как откроет он глаза,
На кого посмотрит -
Будет этот человек
Ни живой, ни мёртвый,
Ни сонный, ни бодрый,
Но как под воду уйдёт:
Что скажут ему, то и сделает,
Куда поведут, туда и пойдёт,
Ничего не увидит,
Ничего не услышит,
Ничего не скажет.        
Любые реки переплывёт,
Любые горы перелезет,
В любые норы-пропасти спустится,                  
Ничего не запомнит,
Ничего не вспомнит.
Так и раб божий Никифор –
Ничего не видит, 
Ничего не слышит,
Ничего не помнит.
И отомкнёт он мне замок,
И откроет мне дверь,
И выведет меня в чистое поле.
И пойдёт в свой дом.
И не очнётся, не обернётся.
И спит он мёртвым сном день и ночь.
И про меня не знает.
Слово моё крепко.
Ясный месяц порукой.
Светлые звёзды защитой.
Красное солнце печатью.         

И когда он так сказал, обмер казак-сторож, взял ключ, отомкнул замок, вывел Емельяна Иваныча, оседлал ему коня, открыл у станичной избы ворота и отпустил его. А сам пришёл домой и уснул. Так день и ночь проспал, а как проснулся – всё ему замстило, где был, что делал – ничего не знает.

Теперь станичный приехал. Ему приказали Пугачёва сечь. А где Пугачёв? А нет Пугачёва. А как ушёл? А не знает никто. А кто его караулил? А Никифор караулил. А вот ему-то и дать Пугачёвских кнутов!

Исполоскали Никифора так, что чуть окочур не взял, не поглядели, что старый да заслужонный в войнах! А подумать – он свой долг до последнего держал, индаль на старое товарищество боевое глаза закрыл. Стал быть, неправильно выбрал – сам причинный.

А Пугачёв уехал в поле, был там две недели, думал, как дальше ему поступать. За зятем да сестрой на Терек ехать – припасов нет ни себе, ни лошади, а идёт уже к зиме; да и своих не бросить никак. Надумал всё же вернуться домой, забрать семью, пожитки да тогда уже и уехать с Дону. Прискакал в Зимовейску невзначай среди ночи, в окошко постучал, жена пустила – никто не видел. Стал с ней говорить, чтоб уезжать – она  «не знаю», говорит.

«Ну сходи, – говорит Емельян Иваныч, – к матери посоветывайся».

Она пошла, а там золовка Ульяна сидит. Поговорили – мать сказала, что не поедет, «а вас, говорит, отпускаю, коли надо, поезжайте».

Потом пошла сестра Ульяна брата повидеть, а как от них шла – её соседи спытывают, зачем к снохе ходила. Она и расскажи, скыди, «Емеля наш приехал – своих на Терек забирать». А вся станица знает, что он в побеге. Опять постарались – станичному донесли. Вот уж вправдинку – лучше десять деверьёв, чем одна золовушка!

Емельян Иваныч опять на коня да в поле, не угнались. Едет опять по полю вспоминает дедовы наказы про мать да сестёр – как Пугач перед смертью говорил, так и выходит. Едет Емельян Иваныч да утешается: «Всё по-дедынькину сбывается. Стал быть, и на царство попаду, не замай все испытки пройдут, главное – не кориться!» 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *