Сатира и юмор в оренбургской периодике

 Елена тарасенко 
Сатира и юмор конца XIX — начала XX века

НА РУБЕЖЕ XIXXX веков в России складывается показатель­ное противоречие: чем тревож­ней, горестней и сумбурней ста­новится мировосприятие интел­лигенции, тем больше возникает юмористических и сатирических журналов. «Весёлые издания» по­являются словно в противовес безрадостным общественным на­строениям, ведь «если песня по­могает жить, то юмор помогает выжить». Есть журналы, которые можно обозначить удобным тер­мином «ангажированные» — оза­боченные социальным переуст­ройством, радикальные, позволя­ющие себе высмеивать государ­ственный аппарат. К ним относят­ся «Зритель» Ю.К. Арцыбушева (его продолжение — «Журнал» и «Маски»), «Адская почта» Е.Е. Лансере, «Жупел» Е.Н. Гржебина, «Буровал» В. Турка. Бурное оживление общественной сатиры началось с 1904 года. Рождаются социал‐демократические обличи­тельные издания и рабочая прес­са (журналы «Жало», «Свобода», «Митинг», «Топор», «Балда», «Девятый вал»), безоговорочно поли­тические в любой сатирической публикации. Есть и сторонящиеся политики «Стрекоза», «Будиль­ник», «Шут», «Осколки», «Развле­чение», «Волна», «Кривое зерка­ло». Великолепный же «Сатири­кон» свободен одновременно и от тенденциозной социальности, и от замкнутости в кругу подчёрк­нуто безобидных тем.

Два направления — политическое и аполитичное — прослеживаются и в оренбургской сатирической и юмористической периодике. В 1901 году в «Оренбургской газете» выступает с очерками некий Р.Т., и проблематика, волнующая его, — это сфера образования, куль­туры, языка. В фельетонах автор рассуждает о готовящейся реформе правописания, требуя изгнать «лишние буквы», иронизирует над кни­гой Лесгафта «Школьные типы», описывая в рассказе «Что делать с Васей?» мальчишку‐сорванца и уверяя, что Лесгафт назвал бы этого ребёнка либо дегенеративным, либо психопатическим. Фельетоны Р.Т. актуальны, но не замахиваются ни на что из разряда высокочтимых понятий. А в «Оренбургском листке» в 1906 году печатается сатира наподобие анонимной «Сказки о добром начальнике, лисьем хвосте и четырёх мальчиках», содержащей намёки на манифесты и правитель­ственные решения, дающей аллегорические портреты важных госу­дарственных лиц. Действие разворачивается в городе, за которым была «пустыня и конец света» (несомненно, Оренбург). В фантасма­горическом сюжете сказки, где у инженера обнаружили лисий хвост, а все вихрастые принялись состригать свои вихры, угадываются кон­кретные деятели и обстоятельства: так, например, премьер‐министр граф С.Ю. Витте именовался в кухонных разговорах «лисом».

Самым бесстрашным сатирическим изданием в Оренбуржье был журнал «Кобылка», самым нейтральным — «Пыль», примечателен так­же юмористическо‐литературный журнал «Саранча», текст которо­го двуязычен: на русском и частично на татарском языке (ре­дактор — И.А. Александров, затем Е.И. Бурцев). Через сотрудников «Кобылки» и «Саранчи» поддерживались связи с сатирическими журналами других городов: с томскими «Бубенцами», «Ершом» и «Осами», где в 1906–1907 годах печатался А.А. Мокшанцев, с «Брыз­гами» из Владивостока и «Туркестанским скорпионом» из Ташкента через И.Г. Гольдберга (редактор последнего журнала Н.В. Тугарина за направление своего издания была оштрафована).

Норовистая «Кобылка» прожила меньше года. Редактор‐изда­тель А.А. Мокшанцев начал выпускать журнал в 1906 году, вышло 32 номера — 31 обычный и экстренное прибавление (номер под названием «Сыпучий»). Редактор дважды привлекался к судебной ответствен­ности, в июле 1906 года Оренбургский окружной суд его оправдал, но в результате второго процесса, в ноябре 1906‐го, издание запретили окончательно. Кроме того, 4‐й и 17‐й номера «Кобылки» конфиско­вывались местной администрацией. Среди авторов — И.Г. Гольдберг, Е.В. Кузнецов, П.Ф. Лукина, В.А. Плотников, М. Сергеев, П.Н. Столпянский, П.И. Чеурский и сам А.А. Мокшанцев.

Даже по обложке журнала чувствуется его дерзкий стиль: на ней изображено насекомое боевого вида, возле рисунка — девиз «Плеве­лы, иду на вы!» и постскриптум: «Швейнфуртская зелень на неё не действует». Преобладающие жанры — стихотворный фельетон, зари­совка, сатирическое обозрение, эпиграмма и то, что в современных изданиях обозначается рубриками «Реплика», «Печальный сюжет» или «Однако…», — лаконичное и язвительное замечание по поводу чего‐либо, вызвавшего у автора возмущение или неприязнь. Только сейчас материалы этих рубрик излагаются прозой, а в «Кобылке» можно прочесть поэтическое «однако…», такое, скажем:

«В России всё тихо» (из заграничной корреспонденции).

Тихо! Отряд за отрядом мчатся в деревни казаки…
Тихо! И огненным рядом сёла пылают во мраке…
Тихо! И льются обильно ссылки, аресты и казни…
Тихо! Крамола бессильна! Спи, гражданин, без боязни!»
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Автор этой миниатюры, пишущий под псевдонимом Пипин‐Короткий, строит свои произведения по правилам парадокса, сталкивая факты, ситуации и изречения так, чтобы высветилась алогичность происходящего в стране. Сатирик показывает ход мысли некоторых идеологов, усиливая страшную странность их рассуждений за счёт рифм‐омонимов («нам нужны потоки крови, поражающие мир, для того, чтоб воцарился между нами вечный мир!»), говорит об «основах октября», имея в виду царский манифест от 17 октября 1905 года, и обыгрывает многозначное слово в метафоре: «На основах этих ткётся черносотенный узор»; ведь «основа» — ещё и осевые нити в ткани. Жизнь, не скупясь, подбрасывала казусы, словно специально подо­бранные для осмеяния в печати: например, редактор сатирического журнала «Злой дух» С.А. Патараки, дело против которого было пре­кращено за отсутствием состава преступления, на четыре года со­слан в Сибирь. Пипин‐Короткий иронически резюмирует:

Да! Зачешется в затылке
От свобод, что всем нам дали:
Прежде «присуждали к ссылке»

Ныне к ссылке оправдали!
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Автор сконструировал необычную форму оксюморона, то есть сочетания несочетаемого: традиционно этот оборот состоит из суще­ствительного и прилагательного («живой труп»), реже — из глагола с наречием («я вдохновенно сел» у И. Северянина); здесь же использо­ваны глагол и предложно‐падежное сочетание. Причём оксюморон получается какой‐то вывихнутый, так как устойчивый оборот разла­мывается чуждым ему словом, да ещё над этим гибридом вьётся за­пах юридического канцелярита. В небольших стихотворениях поли­тического содержания главное внимание уделяется концовке, она обязана быть афористичной, ударной, парадокс в ней должен сгу­щаться до предела.

Жанр зарисовки представлен рубрикой «Калейдоскоп». Как и в одноимённой игрушке, в разделе пересыпается и сменяет одно другим множество пёстрых и маленьких кусочков. Автор П. Заноза представляет нам «зарисовки из полицейской и учебной жизни», до­садуя на подбор кадров в сферах образования и охраны правопоряд­ка. Разговорным стилем, бойким и несколько легкомысленным рит­мом стихи сближаются с жанром эстрадных куплетов, иные четверо­стишия хочется пропеть на мотив, получивший у П. Рудакова и В. Не­чаева название «С обратной стороны»:

Один свирепством нрава издревле знаменит,
Налево и направо всех пишет в кондуит.
Бойкот ему достался - он духом не упал:
Ругался, и плевался, и двойки расточал.
Субъект сей ненормален в расстройстве многих лет,
Удел его печален, и в том сомненья нет,
Но всё ж, друзья родные, ведь школа не приют,
Где умственно больные на пенсии живут.
(«Кобылка», 1906,26 февраля).

В поле зрения автора попадают и похождения политического авантюриста Паволокия Крушевана, и «продавец протухшей рыбы», орущий на митинге, и гимназист, исключённый из учебного заведе­ния за то, что читал лекции о половом воспитании, и злоключения мусульманской газеты «Вакт», чьим цензором назначили миссионе­ра. Но не только одни курьёзы, пусть даже и с нешуточными послед­ствиями, излагаются и оцениваются в обозрении. Трагические собы­тия завершают панораму: живших в степи русскую женщину, её мужа‐киргиза и двух их дочерей посетили миссионеры и, «чтоб ада избежать сетей», отобрали девочек у родителей. Сестёр отправили в монастырь, где вскоре одна из них выбросилась из окна. Две девочки стали жертвами и другого преступления: детей связали, надругались над ними «и выбросили их тела, как дохлых кошек, на дорогу!». Бесче­ловечность и бессовестность этого кощунства заставили хроникёра вскрикнуть:

Что ж это? Век такой больной
Иль люди выродились в зверя?
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Тон публикаций в «Кобылке» чаще всего или негодующий, гнев­ный, или саркастический, иногда ироничный и почти постоянно по­лон пафоса. В сравнении с публицистическим накалом стихов в не­уживчивом издании Мокшанцева, общественно‐юмористический журнал «Пыль» выглядит более улыбчивым. Редактор Б. Толузаков позволял проникать на страницы «Пыли» и юмору невысокого поши­ба, и множеству ошибок, опечаток, отчего улыбка журнала выходила глуповатой. Карикатуры примитивны по содержанию: нарисован стоящий перед зрительным залом осёл во фраке, подпись: «И я лекции читаю». На фоне этого кажутся особенно симпатичными «анекдоты о Драгомирове», например, такой: «Были в киевском университете волнения. Драгомиров получил из Петербурга приказ пус­тить в дело войска. Трагикомический приказ исторгнул у Драгомирова классическую телеграмму: «Всё готово. Пушки наведены. Неприя­теля не нашли».

Анонимная новелла «Карфагенская цепочка» — пародия на кра­сивость и завлекательность рассказов «из древней жизни», на избы­точную экзотику описаний и на «страсти в клочья». Написана она довольно ехидно и вбирает едва ли не все штампы, какие только могут возникнуть под пером автора, работающего над темой «роскошной древности». Вот пример повествования: «Пройдя несколько аллей, усаженных тропическими растениями, и скрываясь в их тени, Лелия достигла прекрасной архитектуры затейливого павильона. Она тре­петной рукой раздвинула тяжёлую драпировку у входа… Точно раз­буженный магнетическим взором красавицы, молодой воин проснул­ся». Или диалог:

Но ведь я люблю тебя! Возьми меня с собой! Лучше пусть нас обоих поглотит пучина моря, чем разъединиться навеки!

О, как это ужасно!

Не уезжай! Я люблю тебя! Как хорошо мне с тобой!

Божество моё! А какое счастье для меня быть с тобой! Я уно­шусь в другой мир! Я делаюсь богом… пью нектар…

«У него закружилась голова. У неё тоже. Ещё бы! Климат Африки такой жаркий!» невинно делает вывод лукавый автор пародии.

Интересен репортаж в стихах, рассказывающий о соревнова­нии цирковых борцов — обвально популярном зрелище тех лет. Автор Z изобразил не конкретный чемпионат, а обобщённую картину состя­заний, где всё заранее предрешено, существуют договорённости, и зрители любуются не спортом, а хорошо разученной пьесой, в кото­рой нет ничего настоящего. Репортаж озаглавлен «Прежде и теперь», потому что Z ностальгически сравнивает былое увлечение зрителей отважными путешественниками, лихими акробатами, другими мас­терами цирка с современным ему ажиотажем вокруг борцов, видя­щих в своих выступлениях не радостное и азартное служение искус­ству, а способ прославиться и заработать побольше.

Теперь с начала представленья
Все ждут атлетов появленья.
Звонок и номер их подходит,
И, как баранов, их выводят.
На сцене красный, как пион,
«Всея России чемпион».
…Ломают рёбра, бьют бока,
Всегда валяют дурака
(По уговору всяк ложится).
Народ волнуется, дивится…
И даже воет от восторга
Всем недовольная галёрка.
(«Пыль», 1909, 1).

Группа сатирических произведений, связанных с социальными и политическими вопросами, есть и в выпусках «Пыли». Сатира эта перекликается с недавними литературными новинками, сочинениями прошлого и, как ни удивительно, будущего: стихотворение безве­стного Б.В. «Победа клопа» именует человека, ведущего паразитичес­кий образ жизни, клопом задолго до того, как этим словом припечатал обывателя Маяковский. Отличительная черта клопообразного инди­вида, по мнению Б.В., в том, что «о великом и о малом он болтает очень плоско». Также ведётся полемика с Максимом Горьким: автор С. воз­ражает ему, полагая, что знаменитая фраза Сатина «Человек — это звучит гордо!» в России не кажется убедительной, слишком унижен здесь человек.

Расписались на нём подлый дух кабака
Да властей предержащих стальная рука.
Вот теперь ты, Максим, и изволь, раскуси,
Каково человек‐то звучит на Руси!
(«Пыль», 1909, № 10).

Чтобы поразмыслить о состоянии дел в Государственной думе, поэт Р. апеллирует к… Алексею Кольцову, публикуя в «Пыли» свою вариацию на тему известнейшего стихотворения «Что ты спишь, му­жичок?». Современное переложение озаглавлено «Что ты спишь, ок­тябрист?», приурочено к столетию со дня рождения Кольцова и повторяет сюжетную схему его хрестоматийного произведения, композицию и отдельные синтаксические конструкции классического «Мужичка». У государственных мужей их политическое хозяйство так же разорено, как запущены дела у кольцовского персонажа.

Встань, проснись, подымись, на программу взгляни:
Нуль в ней был, нуль в ней стал нуль и есть у тебя.

Идея совместить форму, взятую у Кольцова, с содержанием зло­бодневного свойства могла родиться оттого, что в октябре 1909 года отмечался юбилей и воронежского лирика, и манифеста свобод (прав­да, у последнего дата была не круглая). Погнувшаяся дряхлая изба в современной версии заменена горемычной конституцией, но домо­вой сохранился и пытается навести порядок:

Из клетей домовой сор метёлкою смёл,
Ряд запросов в углу среди хлама нашёл…
А в Москве сиротой кандидат твой стоит

И лишь твой бюллетень в его урне лежит.

Оренбургская сатира в сравнении со столичной прямолинейна, хотя работает в тех же жанрах и с теми же приёмами: переосмысли­ваются сказки старые и сочиняются новые, «для взрослых», антич­ное предание соотносится с современностью, пишутся политичес­кие частушки, новые тексты к известным песням, злободневные бас­ни. Но в оренбургских газетах и журналах гораздо чаще встречаются стихи, где ничего не нужно домысливать, угадывать, вычитывать меж­ду строк, где подтекст находится не под текстом, как ему полагается, а над ним, на поверхности, или где второго плана вовсе нет.

Таков «драматический этюд в одном действии» — попросту шар­жевая сценка — «Гений и покровитель» Хмурого: в ней попечитель учебных заведений Оренбурга Зайончковский на мотив «Хороша наша деревня» распевает жалобы, придя в кабинет к С.Ю. Витте, а пре­мьер‐министр сочувствует, обещает пристроить потерпевшего «на­чальником стола в охранном отделенье» и произносит монолог о бре­мени власти:

Какой ужасный день мне выдался сегодня:
Отбою не было от срочных донесений
И разных телеграмм, которые летели,
Подобно саранче, со всех концов России.
Я утро целое читал их в кабинете,
Но всех не прочитал терпенья не хватило;
И бросил их в камин, и лёг в изнеможенье
На мягкую софу… Но тут мне доложили,
Что ждут меня с утра двенадцать депутаций
От разных ведомств, учреждений и союзов,
Я всех велел просить, и всех их обнадёжил
Довольно хитрыми, туманными словцами.
Они поверили и молча удалились.
(«Оренбургский листок», 1906, 12 января).

Далее Витте сам себя сравнивает с флюгером. К чести Хмурого, сценка‐карикатура в смысловом и художественном отношении не совсем оголена, потому что в речи Витте явственно слышатся ритми­ческие и интонационные отголоски пушкинского «Бориса Годунова». И всё же ломовая и лобовая подача идеи является основным методом в этой короткой драматической сатире, что особенно заметно в пе­сенке Зайончковского.

Басни оренбургских авторов тоже отчётливо социальны, за исключением басен Л. Исакова, поскольку он перелагал в стихи кир­гизские сказки о животных. «Райская птица» Аз‐Буки («Пыль», 1909, № 12) открывается рассказом о лесе, где обитало множество перна­тых и «лишь райской птицы не хватало», о чём горевала птичья моло­дёжь. Но долгожданная экзотическая птаха внезапно появляется в лесу, и вот она «сидит, блистая красотою», а все птицы приободри­лись и стали, как зачарованные, любоваться желанной гостьей, петь песни в её честь. Это рассердило ночных хищников, и тогда

…Они во тьме ночной, когда все птицы мирно спали,
Собралися гурьбой и гостью мигом ощипали.
С тех пор в лесу том не поют,
Свободно волки воют только;
А птица райская хоть тут,
Но красоты в ней нет нисколько.

Трудно очертить ситуацию более прозрачно. «Ощипанной», «ку­цей», «обуженной» в те годы повсюду называли конституцию, она и выведена в басне под именем райской птицы. «Конституция куцая» упоминается даже в стихах Блока. Но сатирик не может удержаться от соблазна растолковать всё до конца:

А я скажу вам первый слог, чтоб догадаться всякий мог.
Кон… и тут поставлю точку.

Басни направлены против кумовства («Сердитый баран» О.Б., где главный герой самодоволен и гневлив, потому что у него солид­ные покровители: «Протежирует овца, и тянет за уши кобыла!»), выс­тавляют на посмешище бездумный перевод бумаги: у того же О.Б. ворона из басни «Ворона и павлин» восхищается плодами человечес­кого ума, видя их в любом бумагомарании. Анонимная басня «Дифте­рит» взывает к рассудительности и учит не доверять слухам, сплет­ням, предположениям, вводящим в панику: овца и баран (излюблен­ные персонажи местных басен принадлежат к рогатому скоту) в ужа­се бегут спасать ягнят от эпидемии, но оказывается, что нет нужды бросаться прочь из гиблого места: «Над этой выдумкой смеялись даже куры», как говорит осведомлённый верблюд.

Совершенная басня, по мнению В.Г. Белинского, —  «это повесть, комедия, юмористический очерк, злая сатира, словом, что хотите, толь­ко не просто басня». Выход из басенных рамок в другие жанры совершил И.А. Крылов; оренбургские авторы не сумели преодолеть эти тонкие перегородки, да и не пытались. Но басни в стиле Козьмы Прут­кова — вызывающе хаотичные, принципиально бессистемные, лишён­ные и логического развития, и чётко высвеченного аллегорического плана, и даже однозначного вывода, «морали», — невозможно внести ни в какой разряд. Это, скорее, антибасни. Их персонажи выбирают­ся произвольно, конфликта (в литературоведческом смысле) нет. Хотя конфликт на бытовом уровне возможен, как в басне «Гусь, магистр и икра» Буки из первого выпуска «Оренбургского листка»:

Гулял магистр раз в поле,
И чей‐то гусь гулял на воле,
Магистра гусь тот увидал и вдруг
Не пожелал быть с ним сам‐друг.
Остервенившись и наклонившись,
Тот гусь бежит и норовит
Его нагнать и пощипать.

Оказавшись в столь драматичной ситуации, магистр поднял крик, на что гусь резонно ответил:

Зачем, мой свет, ты трусишь так передо мной?
Ведь я гонюсь не за тобой, а за одной твоей икрой.

В предельно дурашливой басне гусь размышляет прямо‐таки по‐философски, с опорой на аристотелевские «принцип золота» и «прин­цип лица»: «Какая‐то часть тебя — это ещё не ты». Прелестна бестол­ковость коллизии: незадачливому магистру не удаётся возразить, ведь он понимает, как глубокомысленно обоснованы действия гуся! Сим­патичная стихотворная безделушка отразила беспомощность фило­софствующих перед философией, что не каждому роману о мыслите­ле под силу. В тот же год кем‐то был сочинён перепев «Гуся и магист­ра» под названием «Педагог, сурок и палец»; по правилам новую ан­тибасню надо бы аттестовать как пародию, но она настолько хуже оригинала, что выше перепева не поднимается, хотя не заимствует у Буки ни строчки.

Басни «а ля Прутков» — пограничная линия между сатирой и юмором в оренбургской периодике. Юмористические произведения избрали главной своей темой город Оренбург. Разноречивы точки зрения на него: А. Плещеев назвал его Ухабинском — и этим было всё сказано. П.М. Кудряшов в письме П.П. Свиньину отозвался о городе так: «Оренбург, в котором и самый пламенный гений с высоты паре­ния может опуститься книзу». В сатирической сценке «Гастролёры» («Блёстки Урала», 1908, вып. 1) беседуют Холера — «измождённая дама с оскаленными зубами и в персидском платке» — и Тиф — «худощавый брюнет со впалыми разрумяненными щеками». Последний отмеча­ет, что жить в Оренбурге увлекательно: там «имеются биоскопы, хи­романтки, счетоводные курсы, декадансы, самоубийства гимназис­тов, убийства нотариусов… словом, идейный городок». А Переселе­нец (В.Л. Кигн‐Дедлов) пишет в защиту города статью «Оренбург свет­лый», где перечисляет его достоинства: «Нашим климатом можно ле­читься. Сухо, светло, ясно. Лето так лето, 520 по Реомюру. Зима так зима: санный путь и морозы. Недоразумений никаких» («Оренбург­ский край», 1892, 13 декабря). В Оренбурге, по утверждению Дедлова, «на первом плане учебные заведения»; описание местной архитекту­ры позволяет автору заключить, что город действительно имеет «фи­зиономию, не то что Самара, которая вместо лица показывает туристу свой окорок»; к тому же в Оренбурге строится собор — «один из луч­ших в России образчиков византийского стиля».

Переселенец делает наброски татарского, киргизского и бухар­ского быта, ведь «Оренбург — этнографическая выставка ежедневно и даром», и подводит итог: «Не хулите Оренбург. Это хороший и инте­ресный город». Правда, через неделю в той же газете публикуется статья Дедлова «Оренбург тёмный»: о беспорядках, запущенности и жестоких нравах.

Вокруг проблемы «Оренбург: светлый или тёмный?» группиру­ется стихотворная юмористика, возглавляемая неким дядей Еремеем, ведущим рубрику «Раешник» в «Оренбургском листке». Циклы стихо­творений о достопримечательностях города, его новостях, о выстав­ках, театральных премьерах, цирке, обычаях и отличительных чертах оренбуржцев регулярно печатаются в этом разделе. Цикл «Из запис­ной книжки» — обозрение садов и бульваров, педантичное, с перебивами весёлого тона задушевным и наоборот:

Здесь три убогие аллейки, по ним гуляют до зари,
И на зелёные скамейки бросают свет свой фонари.
Кусты акаций и сирени весною только здесь цветут;
Они дают днём мало тени, а ночью вовсе не дают.
Издалека уже я вижу вокзал «Беловка» здесь стоит;
Как башня Эйфеля в Париже, он над бульваром всем царит.
(«Оренбургский листок», 1889, 27 августа).

От пейзажа дядя Еремей переходит к событиям, что разворачи­ваются на этом фоне: в садах исполняют куплеты, играют на бараба­не, выступают заезжие артисты, а слушатели, увы, пьянствуют; и по­всюду — толпы народа. В любой главе «Из записной книжки» можно найти описание уличной толпы:

Больше православные (иногда татарочки!)
Здесь гуляют славные троечки и парочки,
Франты с шевелюрами, в серых «спинжаках»,
Барышни с турнюрами, в  розовых  платках.
…Объяты трепетом свиданий, больны любовною тоской,
Спешат румяные матани сюда весёлою толпой.
Они себя при всём народе нахальным образом ведут
И с треском семечки грызут
(Десерт форштадтский нынче в моде!).
…Сюда идут гулять кухарки и с ними франты‐писаря.
Надевши форменную пару и чутко уши настрожа,
Гуляют чинно здесь швейцары и молодые сторожа.
Для деток служит сад забавой, как развлечения приют…
Я не пойму, зачем же, право, его «собачьим» здесь зовут?

Насмешливая панорама завершается неожиданно нежным об­ращением к «новому саду», где деревья ещё молоды и возмужают только спустя многие годы. Дежурство на посту юмористического обозревателя принял от дяди Еремея Н. Железняк, уже в начале XX века и в другом издании — в «Оренбургской газете». Если у автора «Записной книжки» есть в творчестве твёрдо установленная планка (он выше неё не поднимается, но и не позволяет себе её опускать), то Н. Железняк пишет неровно. Иные его сочинения ниже всякой кри­тики: засорены ошибками, банальны до ужаса, полны нравоучений, любая строка составлена так, что слова в ней скрепляются лишь последовательной записью друг за другом, — иных связей нет. Оттого сти­хи, едва начнёшь их читать, со скрежетом разлетаются на бесфор­менные куски. В стихотворении о десятнике из цик­ла «Типы и картинки» наиболее гармоничная фраза звучит так:

Собирает он доходы, бесконтрольно чистя путь,
Дефицит перерасхода вечно скроет как‐нибудь.

Не отказывается Железняк и поразмыслить об «уроках жизни», но всё по той же схеме: кое‐как выполненная иллюстрация плюс плос­кая мораль.

В шубке лёгонькой одета, зябнет с холоду, дрожит,
Целый день особа эта кавалеров сторожит.
Жизнь её полна позора. Годы юные пройдут,

Им на смену очень скоро дни печальные придут.

Пишет обозреватель и стихи призывные, побуждающие к дей­ствию:

Попечитель, просыпайся, наберися новых сил
И весною устремляйся на бактерий и бацилл!

Н. Железняк тяготеет к описаниям анекдотических случаев, иног­да пробует себя в жанре перепева, что получается у него значительно лучше, как, например, «Железнодорожный гондольер» — рассказ о молодом кондукторе, умеющем и комплимент сказать, и серенаду спеть (так перекраивается по современному фасону знаменитое сти­хотворение Ф. Кони «Гондольер»). Самая большая удача Н. Железняка — фельетон в стихах «Похождения железнодорожника в культурных сферах Оренбурга» («Оренбургская газета», 1905, 19 мая), написанный от лица главного героя. Удача, разумеется, толь­ко в сравнении со всем остальным, что под именем или псевдонимом «Н. Железняк» выходило в свет, потому что фельетон не содержит грамматических ошибок, строка в нём стала плавней и подвижней, автор динамичным языком передал не анекдот, а грустно‐смешную историю о человеке, потянувшемся к «красивой жизни». Ради осуще­ствления своей мечты — попасть в Оренбург и отдохнуть там от паро­возов, копоти и безлюдья — служащий железной дороги идёт даже на обман: берет бюллетень, хотя здоров. Очутившись в городе, он прини­мается отдыхать как заведённый, настолько рьяно, словно это тоже труд, вдобавок непривычный. Сначала железнодорожник полдня рас­хаживал по улицам, потом отправился в тир, где раз сто выстрелил, ни разу не попав в цель, и в завершение пошёл на Беловку.

За столик очень чистый, придя туда, засел;
Куплеты голосистый актёр на сцене пел.
Украинским мотивом до слёз я умилён.
Пил водку вместе с пивом и скоро стал хмелён.
Откуда‐то явилось знакомых много лиц,
Вино рекою лилось, позвали хор певиц…
Безумно и цинично мы время провели,
Шумели неприлично и пели: «Ой‐люли!».

Потом отдыхающий остался один (друзья разбежались, едва у него опустели карманы), и кончилось всё участком:

Статья тридцать восьмая попала в грозный акт,
Какая‐то другая мне подтвердила факт,
Что я персону в чине словами оскорблял,
Какому‐то мужчине побои учинял.
Я вышел как в тумане, с больною головой;
Без грошика в кармане являюсь я домой…

В финале герой заявляет: «Культурных развлечений не надо боль­ше мне». Но непритязательная история, как мне кажется, не о том, что всякому человеку стоило бы образумиться и не мечтать о городе, живя посреди степи. Пожалуй, она о том, что человек может собственно­ручно испортить свою же мечту, если не умеет радоваться. Или о том, что на свете не более двух несчастий: первое — когда мечта не сбывается, второе — когда она сбывается. Хотя возможно, что Н. Же­лезняк писал вообще ни о чём, просто вёл сюжет к развязке и не же­лал наталкивать читателя на раздумья.

В круг юмористических тем попадает, помимо Оренбурга, его население, и некоторые горожане сами делают шаги навстречу тому, чтобы стать комическим персонажем. Виновны в этом их неуёмная страсть к сочинительству и стремление добиться публикации во что бы то ни стало. Самые увлекательные страницы оренбургской юмо­ристики — препирательства редакций с графоманами. Один из них всё‐таки доконал журналистов, и те поместили его произведение без язвительных комментариев, обычно сопровождавших такие опусы. Приведу это стихотворение и я, ибо оно эталон графоманства: низший порог умений и верхний предел притязаний, так как автор считает, что он пишет, «как Некрасов». Дилетант в самом деле имитирует ритм и нерифмованный стих поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Я процитирую стихи с точностью до буквы и точки, во всей их сокрушительной безграмотности, поэтому пусть вас не удивляют странная орфография и безумная пунктуация: такова творческая воля безвестного лирика.

«Весенняя прогулка на дачу»
Близ хижины на берегу.
Какой‐то речки Маленькой
Я на траву зелёную
Уселся от дохнуть.
Птички пели весело…
Была погода ясная
Светила солнца красная на небе голубом.
Казалось у Ростения был праздник воскресения
Росло и зеленело всё унох моих кругом.

Если вы захотите шире изучить сферу оренбургского графоманства, то местные газеты рубежа веков предоставят вам множество материала; авторы, скрывшиеся под псевдонимами «Оскорблённый юнкер», «Неточёный кинжал», «Седой старичок Влас», — чистейшие образцы этого феномена.

Тема «Оренбург и оренбуржцы» венчается перепевом хвалы Петербургу из пушкинского «Медного всадника». Как и в поэме, гимн городу выстроен по законам сложного синтаксического цело­го и, то сближаясь с содержанием оригинала, то отдаляясь от него, воспевает всё, что автор считает прекрасным. В Оренбурге, где нет столичного величия, по‐античному холодноватого совершенства, есть свои красоты. В их число автор заносит нещадный солнечный жар, спокойствие, энергичные речи базарных торговок, рас­судительность городового, добродушие собак и расторопность чиновников. Если у Пушкина торжественный строй фразы оттеняет великолепие развёрнутых перед читателем картин, то хвала Орен­бургу держится на контрасте одического слога с незначительнос­тью изображаемого.

Люблю тебя, степей столица, люблю твой пыльный, скучный вид,
Когда июльская денница тебя огнём своим палит;
Когда воинственного блеска в тебе мутится яркий зрак
И вместо бойкой сабли треска одно лишь мерное «тик‐так».
И Марса жрец неустрашимый, идя по улице пустой,
Чуть‐чуть бредёт стопой ленивой, почти гражданскою стопой.

Преднамеренное использование лексики, свойственной поэти­ческому золотому веку, отчётливые аллюзии с пушкинскими строка­ми применены в целях художественной полемики: контекстуальны­ми антонимами выглядят эпитеты, определяющие «вид» городов («строгий, стройный» и «пыльный, скучный»), антиподом войск с «Марсовых полей» кажется оренбургский «жрец Марса». Частые инверсии также замедляют и архаизируют речь местного поэта, ко­торый подписал «Оренбург в июле» цитатой из Грибоедова «Певец зимой погоды летней», опять же шутливо отгораживаясь классикой.

В гимне Оренбургу мы наблюдаем не травестию, то есть сниже­ние возвышенного, а бурлеск, обратный приём. «Низкий» сюжет по­даётся в облачении «высокого» стиля. Ещё ярче бурлеск виден в ко­мическом произведении без подражательных мотивов и признаков перепева. В этом случае типичным и удобным для рассмотрения ока­жется фельетон в стихах «Блинная история в одной бурсе» Карнавалова — очередной новогодний сюрприз «Оренбургского листка». Сюжет самый что ни на есть обыденный: бурсаки узнали, что на празд­ник им не дадут блинов, и, до глубины души возмутившись, затеяли бунт. Вожаком стал хорист Пинцернарский, славившийся красноре­чием, и его‐то монолог можно считать учебником бурлеска, руковод­ством по составлению пародийных речей.

Нет, господа, немыслимо, чтоб не было блинов!
Скажите, люди мысли мы иль сонмище глупцов?
Где ж наши убеждения? Где сердце, воля, ум?
Где пылкие стремления? Где сладость юных дум?
Или от просвещения наш ум совсем померк?
Молчите вы в смущении, а ныне уж четверг!
О, быстро время катится, и ночи не длинны:
Проснёмся будет пятница, а там… прощай, блины!
Нет, други, в содрогание приходит организм,
Лишь допущу в сознание сей блинный остракизм.
Предание священное всей нашей старины
Мы, бурсою взращенные, беречь, хранить должны.
Или мы, горемычные, должны терпеть, молчать
И все свои обычаи позволим извращать?
Нет, братия, не чаял я, чтоб до того дошло…
Ужель чиноначалие у нас с ума сошло?
Прямое сумасшествие: ни одного блина!
Антихриста пришествие, последни времена,
Должно быть, приближаются (мой взгляд на вещь таков),
И вот не уважаются обычаи веков…
Во времена бывалые пекли блины с среды,
И старые, и малые все ели с сковороды!
И миски с маслом полные стояли по столам!
И право имел полное блин маслить всякий сам!

С течением времени остросатирическое произведение может превратиться в юмористическое (мы уже не понимаем актуальных намёков) или растерять весь смеховой потенциал. Современный че­ловек читает Аристофана и не понимает, чем не угодил драматургу Сократ, грубо и безжалостно осмеянный в пьесе «Облака», кто такие Кожевник и Колбасник во «Всадниках»; чтобы ответить на эти вопро­сы, нужно углубиться в книги об античной литературе. Происхо­дит и обратный процесс: в юморе, который в своё время восприни­мался как пустяковый, вдруг обнаруживается глубина, хлёсткая са­тира, даже серьёзнейшая проблематика, — их открывают следующие поколения. Наверное, «Блинная история…» задумана и написана как байка об ораторе, умеющем произносить впечатляющие речи на любую тему, или как чисто стилевой эксперимент: расскажу‐ка я о бли­нах эффектнее, чем говорят обо всех материальных благах, вместе взятых.

Но сегодня мы читаем монолог хориста и видим в его разуда­лых строчках убийственную пародию на демагогию, что наловчилась даже утрату масленого блина возводить в ранг вселенских катаст­роф. Демагог, говоря о  низком, всегда сооружает заслон из самого возвышенного и чтимого. Так и бурсак‐краснобай захватывает в ор­биту своего пафоса «убеждения», «обычаи веков», «священные пре­дания», счастливое прошлое, когда «стояли миски с маслом», припле­тает сумасшествие, остракизм и антихриста, грозит «последними вре­менами», играет на самолюбии слушателей и под конец размышляет о человеческих правах. Речь одновременно крайне логизирована и фантастически алогична: ну какое отношение «сердце, воля, ум» име­ют к блинам? Законы природы — и те работают на словоблуда: «Быст­ро время катится». Композиция монолога, соотношение тезисов, ан­титезисов, доказательств, интонационные и синтаксические средства таковы, что вопрос о бессмысленности и «систематическом бреде» аудиторией сразу же снимается. Время сделало из развлекательных стихов настоящую сатиру.

К «семейному» стихотворному юмору можно условно отнести поэтические поздравления, пожелания, обращения к му­жьям, жёнам, детям и родителям, даже стихи, посвящённые «тес­тям, тёщам, свёкрам и свекровям», как уведомляла одна из публика­ций. Содержание стихов подобного рода определяется тем, к какому случаю они приурочены, встречаются вечно актуальные мотивы: «папаш и мамаш» умоляют не вмешиваться в дела невесток и зять­ёв; мужья клянутся стойко сносить женские капризы, владеть собой и слушаться «советов жён, чтоб никогда у мирового нас с ними не мирил закон», а самих жён призывают к снисходительности и кро­тости:

Супруги нежные, уймите свой гнев, смягчите грозный суд,
Мужей покорных пощадите, так как лежачего не бьют.
Елеем мира наши раны вы уврачуйте наконец;
Мы будем кротки, как бараны, берите ж вы пример с овец!
Не верим мы, порукой боги, и не поверим до конца,
Чтоб хоть пример четвероногих не тронул женские сердца!

Попадаются и пожелания, адресованные самим себе или же «всем оренбуржцам»; из таких текстов явствует, что наиболее важно и желанно для жителей нашего города: «чтобы на улицах ме­стами хотя б по праздникам мели» и «чтоб никуда бы, против воли, внезапно ехать не пришлось», как пишет некий Nemo.

В конце прошлого века стихи печатались на конфетных обёрт­ках, некоторые образцы кондитерской поэзии приводились в юмористических разделах, где можно прочесть и крик души («О прелестнейшие дамы, будьте менее упрямы!»), и деловой совет:

Желаю газа освещенье в сем граде страстно увидать
И видеть улиц замощенье таким, чтоб ног нам не ломать.

Но каково было тому, кто, развернув конфету, читал на её обёртке:

Хочу, чтоб в этом же году
Вы были преданы суду!

Человеку оставалось лишь сожалеть, что стишок анонимен. Та­кое сожаленье испытывала и я, видя почти под всеми сатирически­ми и юмористическими стихами в тогдашней периодике подписи типа Пипин‐Короткий, Михан, Заноза, Р., Б.В., О.Б., Аз‐Бука или Оче­видец. Известно, что в Оренбурге в 1905 году и до весны 1906 года работал автор знаменитой детской повести «Ташкент — город хлеб­ный» А. Неверов (в должности «кафешантанного поэта», то есть по­ставщика куплетов для ревю). Писатель рассказывает об этом в ав­тобиографии: «Я получил темы, лозунги… просидел целую ночь — не приняли. Носом у меня тронулась кровь от переутомления, но я опять работал. Я посмотрел на это как на хлеб, который мне нужен». Неве­ров сообщает, что одно из его стихотворений опубликовал оренбург­ский журнал «Кобылка». Принимая во внимание период, указан­ный Неверовым, и то, что его старший брат служил на железной дороге, можно предположить: сатирические стихи, где ярко выра­жено эстрадное начало и неоднократно обыгрываются железнодо­рожные мотивы, принадлежат перу в будущем известного прозаи­ка. Таковы стихи Н. Железняка, стилистически на них похож также «Калейдоскоп» Занозы из «Кобылки».

Не будем настаивать на правильности нашей версии — вопрос требует уточнений, мы только говорим: «Это не исключено».


ТАРАСЕНКО Елена Николаевна родилась 9 августа 1971 года в Оренбурге. Окончила школу № 34 с золотой медалью; шестикратная победительница областных олимпиад по русскому языку и литературе. В 1994 году с красным дипломом завершила образование на филологическом факультете Оренбургского государственного педагогического института, в 1998 году получила звание учителя высшей категории, в 2002 году — степень кандидата педагогических наук.

Доцент кафедры философии, культурологии и религиоведения ОГПУ. Член Союза российских писателей, обладатель Гран‐при областного поэтического конкурса «Яицкий мост» под председательством Риммы Казаковой, победитель областного литературного конкурса «Оренбургский край — XXI век» в номинации «Автограф». Награждена благодарственным письмом от Оренбургского благотворительного фонда «Евразия» за высокий профессионализм, проявленный в ходе работы в качестве члена жюри XIII открытого Евразийского конкурса на лучший художественный перевод. Член жюри Eurasian Open и литературной премии имени С.Т. Аксакова.

Автор книг «Преподавание мировой художественной культуры в общеобразовательной школе», «Искусство театра и учебная деятельность», поэтических сборников «Интонация», «Всегда» и «Соло валторны».