Сатира и юмор в оренбургской периодике

 Елена тарасенко 
Сатира и юмор конца XIX — начала XX века

НА РУБЕЖЕ XIX-XX веков в России складывается показатель­ное противоречие: чем тревож­ней, горестней и сумбурней ста­новится мировосприятие интел­лигенции, тем больше возникает юмористических и сатирических журналов. «Весёлые издания» по­являются словно в противовес безрадостным общественным на­строениям, ведь «если песня по­могает жить, то юмор помогает выжить». Есть журналы, которые можно обозначить удобным тер­мином «ангажированные» — оза­боченные социальным переуст­ройством, радикальные, позволя­ющие себе высмеивать государ­ственный аппарат. К ним относят­ся «Зритель» Ю.К. Арцыбушева (его продолжение — «Журнал» и «Маски»), «Адская почта» Е.Е. Лансере, «Жупел» Е.Н. Гржебина, «Буровал» В. Турка. Бурное оживление общественной сатиры началось с 1904 года. Рождаются социал-демократические обличи­тельные издания и рабочая прес­са (журналы «Жало», «Свобода», «Митинг», «Топор», «Балда», «Девятый вал»), безоговорочно поли­тические в любой сатирической публикации. Есть и сторонящиеся политики «Стрекоза», «Будиль­ник», «Шут», «Осколки», «Развле­чение», «Волна», «Кривое зерка­ло». Великолепный же «Сатири­кон» свободен одновременно и от тенденциозной социальности, и от замкнутости в кругу подчёрк­нуто безобидных тем.

Два направления — политическое и аполитичное — прослеживаются и в оренбургской сатирической и юмористической периодике. В 1901 году в «Оренбургской газете» выступает с очерками некий Р.Т., и проблематика, волнующая его, — это сфера образования, куль­туры, языка. В фельетонах автор рассуждает о готовящейся реформе правописания, требуя изгнать «лишние буквы», иронизирует над кни­гой Лесгафта «Школьные типы», описывая в рассказе «Что делать с Васей?» мальчишку-сорванца и уверяя, что Лесгафт назвал бы этого ребёнка либо дегенеративным, либо психопатическим. Фельетоны Р.Т. актуальны, но не замахиваются ни на что из разряда высокочтимых понятий. А в «Оренбургском листке» в 1906 году печатается сатира наподобие анонимной «Сказки о добром начальнике, лисьем хвосте и четырёх мальчиках», содержащей намёки на манифесты и правитель­ственные решения, дающей аллегорические портреты важных госу­дарственных лиц. Действие разворачивается в городе, за которым была «пустыня и конец света» (несомненно, Оренбург). В фантасма­горическом сюжете сказки, где у инженера обнаружили лисий хвост, а все вихрастые принялись состригать свои вихры, угадываются кон­кретные деятели и обстоятельства: так, например, премьер-министр граф С.Ю. Витте именовался в кухонных разговорах «лисом».

Самым бесстрашным сатирическим изданием в Оренбуржье был журнал «Кобылка», самым нейтральным — «Пыль», примечателен так­же юмористическо-литературный журнал «Саранча», текст которо­го двуязычен: на русском и частично на татарском языке (ре­дактор — И.А. Александров, затем Е.И. Бурцев). Через сотрудников «Кобылки» и «Саранчи» поддерживались связи с сатирическими журналами других городов: с томскими «Бубенцами», «Ершом» и «Осами», где в 1906–1907 годах печатался А.А. Мокшанцев, с «Брыз­гами» из Владивостока и «Туркестанским скорпионом» из Ташкента через И.Г. Гольдберга (редактор последнего журнала Н.В. Тугарина за направление своего издания была оштрафована).

Норовистая «Кобылка» прожила меньше года. Редактор-изда­тель А.А. Мокшанцев начал выпускать журнал в 1906 году, вышло 32 номера — 31 обычный и экстренное прибавление (номер под названием «Сыпучий»). Редактор дважды привлекался к судебной ответствен­ности, в июле 1906 года Оренбургский окружной суд его оправдал, но в результате второго процесса, в ноябре 1906-го, издание запретили окончательно. Кроме того, 4-й и 17-й номера «Кобылки» конфиско­вывались местной администрацией. Среди авторов — И.Г. Гольдберг, Е.В. Кузнецов, П.Ф. Лукина, В.А. Плотников, М. Сергеев, П.Н. Столпянский, П.И. Чеурский и сам А.А. Мокшанцев.

Даже по обложке журнала чувствуется его дерзкий стиль: на ней изображено насекомое боевого вида, возле рисунка — девиз «Плеве­лы, иду на вы!» и постскриптум: «Швейнфуртская зелень на неё не действует». Преобладающие жанры — стихотворный фельетон, зари­совка, сатирическое обозрение, эпиграмма и то, что в современных изданиях обозначается рубриками «Реплика», «Печальный сюжет» или «Однако…», — лаконичное и язвительное замечание по поводу чего-либо, вызвавшего у автора возмущение или неприязнь. Только сейчас материалы этих рубрик излагаются прозой, а в «Кобылке» можно прочесть поэтическое «однако…», такое, скажем:

«В России всё тихо» (из заграничной корреспонденции).

Тихо! Отряд за отрядом мчатся в деревни казаки…
Тихо! И огненным рядом сёла пылают во мраке…
Тихо! И льются обильно ссылки, аресты и казни…
Тихо! Крамола бессильна! Спи, гражданин, без боязни!»
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Автор этой миниатюры, пишущий под псевдонимом Пипин-Короткий, строит свои произведения по правилам парадокса, сталкивая факты, ситуации и изречения так, чтобы высветилась алогичность происходящего в стране. Сатирик показывает ход мысли некоторых идеологов, усиливая страшную странность их рассуждений за счёт рифм-омонимов («нам нужны потоки крови, поражающие мир, для того, чтоб воцарился между нами вечный мир!»), говорит об «основах октября», имея в виду царский манифест от 17 октября 1905 года, и обыгрывает многозначное слово в метафоре: «На основах этих ткётся черносотенный узор»; ведь «основа» — ещё и осевые нити в ткани. Жизнь, не скупясь, подбрасывала казусы, словно специально подо­бранные для осмеяния в печати: например, редактор сатирического журнала «Злой дух» С.А. Патараки, дело против которого было пре­кращено за отсутствием состава преступления, на четыре года со­слан в Сибирь. Пипин-Короткий иронически резюмирует:

Да! Зачешется в затылке
От свобод, что всем нам дали:
Прежде «присуждали к ссылке»

Ныне к ссылке оправдали!
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Автор сконструировал необычную форму оксюморона, то есть сочетания несочетаемого: традиционно этот оборот состоит из суще­ствительного и прилагательного («живой труп»), реже — из глагола с наречием («я вдохновенно сел» у И. Северянина); здесь же использо­ваны глагол и предложно-падежное сочетание. Причём оксюморон получается какой-то вывихнутый, так как устойчивый оборот разла­мывается чуждым ему словом, да ещё над этим гибридом вьётся за­пах юридического канцелярита. В небольших стихотворениях поли­тического содержания главное внимание уделяется концовке, она обязана быть афористичной, ударной, парадокс в ней должен сгу­щаться до предела.

Жанр зарисовки представлен рубрикой «Калейдоскоп». Как и в одноимённой игрушке, в разделе пересыпается и сменяет одно другим множество пёстрых и маленьких кусочков. Автор П. Заноза представляет нам «зарисовки из полицейской и учебной жизни», до­садуя на подбор кадров в сферах образования и охраны правопоряд­ка. Разговорным стилем, бойким и несколько легкомысленным рит­мом стихи сближаются с жанром эстрадных куплетов, иные четверо­стишия хочется пропеть на мотив, получивший у П. Рудакова и В. Не­чаева название «С обратной стороны»:

Один свирепством нрава издревле знаменит,
Налево и направо всех пишет в кондуит.
Бойкот ему достался - он духом не упал:
Ругался, и плевался, и двойки расточал.
Субъект сей ненормален в расстройстве многих лет,
Удел его печален, и в том сомненья нет,
Но всё ж, друзья родные, ведь школа не приют,
Где умственно больные на пенсии живут.
(«Кобылка», 1906,26 февраля).

В поле зрения автора попадают и похождения политического авантюриста Паволокия Крушевана, и «продавец протухшей рыбы», орущий на митинге, и гимназист, исключённый из учебного заведе­ния за то, что читал лекции о половом воспитании, и злоключения мусульманской газеты «Вакт», чьим цензором назначили миссионе­ра. Но не только одни курьёзы, пусть даже и с нешуточными послед­ствиями, излагаются и оцениваются в обозрении. Трагические собы­тия завершают панораму: живших в степи русскую женщину, её мужа-киргиза и двух их дочерей посетили миссионеры и, «чтоб ада избежать сетей», отобрали девочек у родителей. Сестёр отправили в монастырь, где вскоре одна из них выбросилась из окна. Две девочки стали жертвами и другого преступления: детей связали, надругались над ними «и выбросили их тела, как дохлых кошек, на дорогу!». Бесче­ловечность и бессовестность этого кощунства заставили хроникёра вскрикнуть:

Что ж это? Век такой больной
Иль люди выродились в зверя?
(«Кобылка», 1906, 26 февраля).

Тон публикаций в «Кобылке» чаще всего или негодующий, гнев­ный, или саркастический, иногда ироничный и почти постоянно по­лон пафоса. В сравнении с публицистическим накалом стихов в не­уживчивом издании Мокшанцева, общественно-юмористический журнал «Пыль» выглядит более улыбчивым. Редактор Б. Толузаков позволял проникать на страницы «Пыли» и юмору невысокого поши­ба, и множеству ошибок, опечаток, отчего улыбка журнала выходила глуповатой. Карикатуры примитивны по содержанию: нарисован стоящий перед зрительным залом осёл во фраке, подпись: «И я лекции читаю». На фоне этого кажутся особенно симпатичными «анекдоты о Драгомирове», например, такой: «Были в киевском университете волнения. Драгомиров получил из Петербурга приказ пус­тить в дело войска. Трагикомический приказ исторгнул у Драгомирова классическую телеграмму: «Всё готово. Пушки наведены. Неприя­теля не нашли».

Анонимная новелла «Карфагенская цепочка» — пародия на кра­сивость и завлекательность рассказов «из древней жизни», на избы­точную экзотику описаний и на «страсти в клочья». Написана она довольно ехидно и вбирает едва ли не все штампы, какие только могут возникнуть под пером автора, работающего над темой «роскошной древности». Вот пример повествования: «Пройдя несколько аллей, усаженных тропическими растениями, и скрываясь в их тени, Лелия достигла прекрасной архитектуры затейливого павильона. Она тре­петной рукой раздвинула тяжёлую драпировку у входа… Точно раз­буженный магнетическим взором красавицы, молодой воин проснул­ся». Или диалог:

Но ведь я люблю тебя! Возьми меня с собой! Лучше пусть нас обоих поглотит пучина моря, чем разъединиться навеки!

О, как это ужасно!

Не уезжай! Я люблю тебя! Как хорошо мне с тобой!

Божество моё! А какое счастье для меня быть с тобой! Я уно­шусь в другой мир! Я делаюсь богом… пью нектар…

«У него закружилась голова. У неё тоже. Ещё бы! Климат Африки такой жаркий!» невинно делает вывод лукавый автор пародии.

Интересен репортаж в стихах, рассказывающий о соревнова­нии цирковых борцов — обвально популярном зрелище тех лет. Автор Z изобразил не конкретный чемпионат, а обобщённую картину состя­заний, где всё заранее предрешено, существуют договорённости, и зрители любуются не спортом, а хорошо разученной пьесой, в кото­рой нет ничего настоящего. Репортаж озаглавлен «Прежде и теперь», потому что Z ностальгически сравнивает былое увлечение зрителей отважными путешественниками, лихими акробатами, другими мас­терами цирка с современным ему ажиотажем вокруг борцов, видя­щих в своих выступлениях не радостное и азартное служение искус­ству, а способ прославиться и заработать побольше.

Теперь с начала представленья
Все ждут атлетов появленья.
Звонок и номер их подходит,
И, как баранов, их выводят.
На сцене красный, как пион,
«Всея России чемпион».
…Ломают рёбра, бьют бока,
Всегда валяют дурака
(По уговору всяк ложится).
Народ волнуется, дивится…
И даже воет от восторга
Всем недовольная галёрка.
(«Пыль», 1909, 1).

Группа сатирических произведений, связанных с социальными и политическими вопросами, есть и в выпусках «Пыли». Сатира эта перекликается с недавними литературными новинками, сочинениями прошлого и, как ни удивительно, будущего: стихотворение безве­стного Б.В. «Победа клопа» именует человека, ведущего паразитичес­кий образ жизни, клопом задолго до того, как этим словом припечатал обывателя Маяковский. Отличительная черта клопообразного инди­вида, по мнению Б.В., в том, что «о великом и о малом он болтает очень плоско». Также ведётся полемика с Максимом Горьким: автор С. воз­ражает ему, полагая, что знаменитая фраза Сатина «Человек — это звучит гордо!» в России не кажется убедительной, слишком унижен здесь человек.

Расписались на нём подлый дух кабака
Да властей предержащих стальная рука.
Вот теперь ты, Максим, и изволь, раскуси,
Каково человек-то звучит на Руси!
(«Пыль», 1909, № 10).

Чтобы поразмыслить о состоянии дел в Государственной думе, поэт Р. апеллирует к… Алексею Кольцову, публикуя в «Пыли» свою вариацию на тему известнейшего стихотворения «Что ты спишь, му­жичок?». Современное переложение озаглавлено «Что ты спишь, ок­тябрист?», приурочено к столетию со дня рождения Кольцова и повторяет сюжетную схему его хрестоматийного произведения, композицию и отдельные синтаксические конструкции классического «Мужичка». У государственных мужей их политическое хозяйство так же разорено, как запущены дела у кольцовского персонажа.

Встань, проснись, подымись, на программу взгляни:
Нуль в ней был, нуль в ней стал нуль и есть у тебя.

Идея совместить форму, взятую у Кольцова, с содержанием зло­бодневного свойства могла родиться оттого, что в октябре 1909 года отмечался юбилей и воронежского лирика, и манифеста свобод (прав­да, у последнего дата была не круглая). Погнувшаяся дряхлая изба в современной версии заменена горемычной конституцией, но домо­вой сохранился и пытается навести порядок:

Из клетей домовой сор метёлкою смёл,
Ряд запросов в углу среди хлама нашёл…
А в Москве сиротой кандидат твой стоит

И лишь твой бюллетень в его урне лежит.

Оренбургская сатира в сравнении со столичной прямолинейна, хотя работает в тех же жанрах и с теми же приёмами: переосмысли­ваются сказки старые и сочиняются новые, «для взрослых», антич­ное предание соотносится с современностью, пишутся политичес­кие частушки, новые тексты к известным песням, злободневные бас­ни. Но в оренбургских газетах и журналах гораздо чаще встречаются стихи, где ничего не нужно домысливать, угадывать, вычитывать меж­ду строк, где подтекст находится не под текстом, как ему полагается, а над ним, на поверхности, или где второго плана вовсе нет.

Таков «драматический этюд в одном действии» — попросту шар­жевая сценка — «Гений и покровитель» Хмурого: в ней попечитель учебных заведений Оренбурга Зайончковский на мотив «Хороша наша деревня» распевает жалобы, придя в кабинет к С.Ю. Витте, а пре­мьер-министр сочувствует, обещает пристроить потерпевшего «на­чальником стола в охранном отделенье» и произносит монолог о бре­мени власти:

Какой ужасный день мне выдался сегодня:
Отбою не было от срочных донесений
И разных телеграмм, которые летели,
Подобно саранче, со всех концов России.
Я утро целое читал их в кабинете,
Но всех не прочитал терпенья не хватило;
И бросил их в камин, и лёг в изнеможенье
На мягкую софу… Но тут мне доложили,
Что ждут меня с утра двенадцать депутаций
От разных ведомств, учреждений и союзов,
Я всех велел просить, и всех их обнадёжил
Довольно хитрыми, туманными словцами.
Они поверили и молча удалились.
(«Оренбургский листок», 1906, 12 января).

Далее Витте сам себя сравнивает с флюгером. К чести Хмурого, сценка-карикатура в смысловом и художественном отношении не совсем оголена, потому что в речи Витте явственно слышатся ритми­ческие и интонационные отголоски пушкинского «Бориса Годунова». И всё же ломовая и лобовая подача идеи является основным методом в этой короткой драматической сатире, что особенно заметно в пе­сенке Зайончковского.

Басни оренбургских авторов тоже отчётливо социальны, за исключением басен Л. Исакова, поскольку он перелагал в стихи кир­гизские сказки о животных. «Райская птица» Аз-Буки («Пыль», 1909, № 12) открывается рассказом о лесе, где обитало множество перна­тых и «лишь райской птицы не хватало», о чём горевала птичья моло­дёжь. Но долгожданная экзотическая птаха внезапно появляется в лесу, и вот она «сидит, блистая красотою», а все птицы приободри­лись и стали, как зачарованные, любоваться желанной гостьей, петь песни в её честь. Это рассердило ночных хищников, и тогда

…Они во тьме ночной, когда все птицы мирно спали,
Собралися гурьбой и гостью мигом ощипали.
С тех пор в лесу том не поют,
Свободно волки воют только;
А птица райская хоть тут,
Но красоты в ней нет нисколько.

Трудно очертить ситуацию более прозрачно. «Ощипанной», «ку­цей», «обуженной» в те годы повсюду называли конституцию, она и выведена в басне под именем райской птицы. «Конституция куцая» упоминается даже в стихах Блока. Но сатирик не может удержаться от соблазна растолковать всё до конца:

А я скажу вам первый слог, чтоб догадаться всякий мог.
Кон… и тут поставлю точку.

Басни направлены против кумовства («Сердитый баран» О.Б., где главный герой самодоволен и гневлив, потому что у него солид­ные покровители: «Протежирует овца, и тянет за уши кобыла!»), выс­тавляют на посмешище бездумный перевод бумаги: у того же О.Б. ворона из басни «Ворона и павлин» восхищается плодами человечес­кого ума, видя их в любом бумагомарании. Анонимная басня «Дифте­рит» взывает к рассудительности и учит не доверять слухам, сплет­ням, предположениям, вводящим в панику: овца и баран (излюблен­ные персонажи местных басен принадлежат к рогатому скоту) в ужа­се бегут спасать ягнят от эпидемии, но оказывается, что нет нужды бросаться прочь из гиблого места: «Над этой выдумкой смеялись даже куры», как говорит осведомлённый верблюд.

Совершенная басня, по мнению В.Г. Белинского, —  «это повесть, комедия, юмористический очерк, злая сатира, словом, что хотите, толь­ко не просто басня». Выход из басенных рамок в другие жанры совершил И.А. Крылов; оренбургские авторы не сумели преодолеть эти тонкие перегородки, да и не пытались. Но басни в стиле Козьмы Прут­кова — вызывающе хаотичные, принципиально бессистемные, лишён­ные и логического развития, и чётко высвеченного аллегорического плана, и даже однозначного вывода, «морали», — невозможно внести ни в какой разряд. Это, скорее, антибасни. Их персонажи выбирают­ся произвольно, конфликта (в литературоведческом смысле) нет. Хотя конфликт на бытовом уровне возможен, как в басне «Гусь, магистр и икра» Буки из первого выпуска «Оренбургского листка»:

Гулял магистр раз в поле,
И чей-то гусь гулял на воле,
Магистра гусь тот увидал и вдруг
Не пожелал быть с ним сам-друг.
Остервенившись и наклонившись,
Тот гусь бежит и норовит
Его нагнать и пощипать.

Оказавшись в столь драматичной ситуации, магистр поднял крик, на что гусь резонно ответил:

Зачем, мой свет, ты трусишь так передо мной?
Ведь я гонюсь не за тобой, а за одной твоей икрой.

В предельно дурашливой басне гусь размышляет прямо-таки по-философски, с опорой на аристотелевские «принцип золота» и «прин­цип лица»: «Какая-то часть тебя — это ещё не ты». Прелестна бестол­ковость коллизии: незадачливому магистру не удаётся возразить, ведь он понимает, как глубокомысленно обоснованы действия гуся! Сим­патичная стихотворная безделушка отразила беспомощность фило­софствующих перед философией, что не каждому роману о мыслите­ле под силу. В тот же год кем-то был сочинён перепев «Гуся и магист­ра» под названием «Педагог, сурок и палец»; по правилам новую ан­тибасню надо бы аттестовать как пародию, но она настолько хуже оригинала, что выше перепева не поднимается, хотя не заимствует у Буки ни строчки.

Басни «а ля Прутков» — пограничная линия между сатирой и юмором в оренбургской периодике. Юмористические произведения избрали главной своей темой город Оренбург. Разноречивы точки зрения на него: А. Плещеев назвал его Ухабинском — и этим было всё сказано. П.М. Кудряшов в письме П.П. Свиньину отозвался о городе так: «Оренбург, в котором и самый пламенный гений с высоты паре­ния может опуститься книзу». В сатирической сценке «Гастролёры» («Блёстки Урала», 1908, вып. 1) беседуют Холера — «измождённая дама с оскаленными зубами и в персидском платке» — и Тиф — «худощавый брюнет со впалыми разрумяненными щеками». Последний отмеча­ет, что жить в Оренбурге увлекательно: там «имеются биоскопы, хи­романтки, счетоводные курсы, декадансы, самоубийства гимназис­тов, убийства нотариусов… словом, идейный городок». А Переселе­нец (В.Л. Кигн-Дедлов) пишет в защиту города статью «Оренбург свет­лый», где перечисляет его достоинства: «Нашим климатом можно ле­читься. Сухо, светло, ясно. Лето так лето, 520 по Реомюру. Зима так зима: санный путь и морозы. Недоразумений никаких» («Оренбург­ский край», 1892, 13 декабря). В Оренбурге, по утверждению Дедлова, «на первом плане учебные заведения»; описание местной архитекту­ры позволяет автору заключить, что город действительно имеет «фи­зиономию, не то что Самара, которая вместо лица показывает туристу свой окорок»; к тому же в Оренбурге строится собор — «один из луч­ших в России образчиков византийского стиля».

Переселенец делает наброски татарского, киргизского и бухар­ского быта, ведь «Оренбург — этнографическая выставка ежедневно и даром», и подводит итог: «Не хулите Оренбург. Это хороший и инте­ресный город». Правда, через неделю в той же газете публикуется статья Дедлова «Оренбург тёмный»: о беспорядках, запущенности и жестоких нравах.

Вокруг проблемы «Оренбург: светлый или тёмный?» группиру­ется стихотворная юмористика, возглавляемая неким дядей Еремеем, ведущим рубрику «Раешник» в «Оренбургском листке». Циклы стихо­творений о достопримечательностях города, его новостях, о выстав­ках, театральных премьерах, цирке, обычаях и отличительных чертах оренбуржцев регулярно печатаются в этом разделе. Цикл «Из запис­ной книжки» — обозрение садов и бульваров, педантичное, с перебивами весёлого тона задушевным и наоборот:

Здесь три убогие аллейки, по ним гуляют до зари,
И на зелёные скамейки бросают свет свой фонари.
Кусты акаций и сирени весною только здесь цветут;
Они дают днём мало тени, а ночью вовсе не дают.
Издалека уже я вижу вокзал «Беловка» здесь стоит;
Как башня Эйфеля в Париже, он над бульваром всем царит.
(«Оренбургский листок», 1889, 27 августа).

От пейзажа дядя Еремей переходит к событиям, что разворачи­ваются на этом фоне: в садах исполняют куплеты, играют на бараба­не, выступают заезжие артисты, а слушатели, увы, пьянствуют; и по­всюду — толпы народа. В любой главе «Из записной книжки» можно найти описание уличной толпы:

Больше православные (иногда татарочки!)
Здесь гуляют славные троечки и парочки,
Франты с шевелюрами, в серых «спинжаках»,
Барышни с турнюрами, в  розовых  платках.
…Объяты трепетом свиданий, больны любовною тоской,
Спешат румяные матани сюда весёлою толпой.
Они себя при всём народе нахальным образом ведут
И с треском семечки грызут
(Десерт форштадтский нынче в моде!).
…Сюда идут гулять кухарки и с ними франты-писаря.
Надевши форменную пару и чутко уши настрожа,
Гуляют чинно здесь швейцары и молодые сторожа.
Для деток служит сад забавой, как развлечения приют…
Я не пойму, зачем же, право, его «собачьим» здесь зовут?

Насмешливая панорама завершается неожиданно нежным об­ращением к «новому саду», где деревья ещё молоды и возмужают только спустя многие годы. Дежурство на посту юмористического обозревателя принял от дяди Еремея Н. Железняк, уже в начале XX века и в другом издании — в «Оренбургской газете». Если у автора «Записной книжки» есть в творчестве твёрдо установленная планка (он выше неё не поднимается, но и не позволяет себе её опускать), то Н. Железняк пишет неровно. Иные его сочинения ниже всякой кри­тики: засорены ошибками, банальны до ужаса, полны нравоучений, любая строка составлена так, что слова в ней скрепляются лишь последовательной записью друг за другом, — иных связей нет. Оттого сти­хи, едва начнёшь их читать, со скрежетом разлетаются на бесфор­менные куски. В стихотворении о десятнике из цик­ла «Типы и картинки» наиболее гармоничная фраза звучит так:

Собирает он доходы, бесконтрольно чистя путь,
Дефицит перерасхода вечно скроет как-нибудь.

Не отказывается Железняк и поразмыслить об «уроках жизни», но всё по той же схеме: кое-как выполненная иллюстрация плюс плос­кая мораль.

В шубке лёгонькой одета, зябнет с холоду, дрожит,
Целый день особа эта кавалеров сторожит.
Жизнь её полна позора. Годы юные пройдут,

Им на смену очень скоро дни печальные придут.

Пишет обозреватель и стихи призывные, побуждающие к дей­ствию:

Попечитель, просыпайся, наберися новых сил
И весною устремляйся на бактерий и бацилл!

Н. Железняк тяготеет к описаниям анекдотических случаев, иног­да пробует себя в жанре перепева, что получается у него значительно лучше, как, например, «Железнодорожный гондольер» — рассказ о молодом кондукторе, умеющем и комплимент сказать, и серенаду спеть (так перекраивается по современному фасону знаменитое сти­хотворение Ф. Кони «Гондольер»). Самая большая удача Н. Железняка — фельетон в стихах «Похождения железнодорожника в культурных сферах Оренбурга» («Оренбургская газета», 1905, 19 мая), написанный от лица главного героя. Удача, разумеется, толь­ко в сравнении со всем остальным, что под именем или псевдонимом «Н. Железняк» выходило в свет, потому что фельетон не содержит грамматических ошибок, строка в нём стала плавней и подвижней, автор динамичным языком передал не анекдот, а грустно-смешную историю о человеке, потянувшемся к «красивой жизни». Ради осуще­ствления своей мечты — попасть в Оренбург и отдохнуть там от паро­возов, копоти и безлюдья — служащий железной дороги идёт даже на обман: берет бюллетень, хотя здоров. Очутившись в городе, он прини­мается отдыхать как заведённый, настолько рьяно, словно это тоже труд, вдобавок непривычный. Сначала железнодорожник полдня рас­хаживал по улицам, потом отправился в тир, где раз сто выстрелил, ни разу не попав в цель, и в завершение пошёл на Беловку.

За столик очень чистый, придя туда, засел;
Куплеты голосистый актёр на сцене пел.
Украинским мотивом до слёз я умилён.
Пил водку вместе с пивом и скоро стал хмелён.
Откуда-то явилось знакомых много лиц,
Вино рекою лилось, позвали хор певиц…
Безумно и цинично мы время провели,
Шумели неприлично и пели: «Ой-люли!».

Потом отдыхающий остался один (друзья разбежались, едва у него опустели карманы), и кончилось всё участком:

Статья тридцать восьмая попала в грозный акт,
Какая-то другая мне подтвердила факт,
Что я персону в чине словами оскорблял,
Какому-то мужчине побои учинял.
Я вышел как в тумане, с больною головой;
Без грошика в кармане являюсь я домой…

В финале герой заявляет: «Культурных развлечений не надо боль­ше мне». Но непритязательная история, как мне кажется, не о том, что всякому человеку стоило бы образумиться и не мечтать о городе, живя посреди степи. Пожалуй, она о том, что человек может собственно­ручно испортить свою же мечту, если не умеет радоваться. Или о том, что на свете не более двух несчастий: первое — когда мечта не сбывается, второе — когда она сбывается. Хотя возможно, что Н. Же­лезняк писал вообще ни о чём, просто вёл сюжет к развязке и не же­лал наталкивать читателя на раздумья.

В круг юмористических тем попадает, помимо Оренбурга, его население, и некоторые горожане сами делают шаги навстречу тому, чтобы стать комическим персонажем. Виновны в этом их неуёмная страсть к сочинительству и стремление добиться публикации во что бы то ни стало. Самые увлекательные страницы оренбургской юмо­ристики — препирательства редакций с графоманами. Один из них всё-таки доконал журналистов, и те поместили его произведение без язвительных комментариев, обычно сопровождавших такие опусы. Приведу это стихотворение и я, ибо оно эталон графоманства: низший порог умений и верхний предел притязаний, так как автор считает, что он пишет, «как Некрасов». Дилетант в самом деле имитирует ритм и нерифмованный стих поэмы «Кому на Руси жить хорошо». Я процитирую стихи с точностью до буквы и точки, во всей их сокрушительной безграмотности, поэтому пусть вас не удивляют странная орфография и безумная пунктуация: такова творческая воля безвестного лирика.

«Весенняя прогулка на дачу»
Близ хижины на берегу.
Какой-то речки Маленькой
Я на траву зелёную
Уселся от дохнуть.
Птички пели весело…
Была погода ясная
Светила солнца красная на небе голубом.
Казалось у Ростения был праздник воскресения
Росло и зеленело всё унох моих кругом.

Если вы захотите шире изучить сферу оренбургского графоманства, то местные газеты рубежа веков предоставят вам множество материала; авторы, скрывшиеся под псевдонимами «Оскорблённый юнкер», «Неточёный кинжал», «Седой старичок Влас», — чистейшие образцы этого феномена.

Тема «Оренбург и оренбуржцы» венчается перепевом хвалы Петербургу из пушкинского «Медного всадника». Как и в поэме, гимн городу выстроен по законам сложного синтаксического цело­го и, то сближаясь с содержанием оригинала, то отдаляясь от него, воспевает всё, что автор считает прекрасным. В Оренбурге, где нет столичного величия, по-античному холодноватого совершенства, есть свои красоты. В их число автор заносит нещадный солнечный жар, спокойствие, энергичные речи базарных торговок, рас­судительность городового, добродушие собак и расторопность чиновников. Если у Пушкина торжественный строй фразы оттеняет великолепие развёрнутых перед читателем картин, то хвала Орен­бургу держится на контрасте одического слога с незначительнос­тью изображаемого.

Люблю тебя, степей столица, люблю твой пыльный, скучный вид,
Когда июльская денница тебя огнём своим палит;
Когда воинственного блеска в тебе мутится яркий зрак
И вместо бойкой сабли треска одно лишь мерное «тик-так».
И Марса жрец неустрашимый, идя по улице пустой,
Чуть-чуть бредёт стопой ленивой, почти гражданскою стопой.

Преднамеренное использование лексики, свойственной поэти­ческому золотому веку, отчётливые аллюзии с пушкинскими строка­ми применены в целях художественной полемики: контекстуальны­ми антонимами выглядят эпитеты, определяющие «вид» городов («строгий, стройный» и «пыльный, скучный»), антиподом войск с «Марсовых полей» кажется оренбургский «жрец Марса». Частые инверсии также замедляют и архаизируют речь местного поэта, ко­торый подписал «Оренбург в июле» цитатой из Грибоедова «Певец зимой погоды летней», опять же шутливо отгораживаясь классикой.

В гимне Оренбургу мы наблюдаем не травестию, то есть сниже­ние возвышенного, а бурлеск, обратный приём. «Низкий» сюжет по­даётся в облачении «высокого» стиля. Ещё ярче бурлеск виден в ко­мическом произведении без подражательных мотивов и признаков перепева. В этом случае типичным и удобным для рассмотрения ока­жется фельетон в стихах «Блинная история в одной бурсе» Карнавалова — очередной новогодний сюрприз «Оренбургского листка». Сюжет самый что ни на есть обыденный: бурсаки узнали, что на празд­ник им не дадут блинов, и, до глубины души возмутившись, затеяли бунт. Вожаком стал хорист Пинцернарский, славившийся красноре­чием, и его-то монолог можно считать учебником бурлеска, руковод­ством по составлению пародийных речей.

Нет, господа, немыслимо, чтоб не было блинов!
Скажите, люди мысли мы иль сонмище глупцов?
Где ж наши убеждения? Где сердце, воля, ум?
Где пылкие стремления? Где сладость юных дум?
Или от просвещения наш ум совсем померк?
Молчите вы в смущении, а ныне уж четверг!
О, быстро время катится, и ночи не длинны:
Проснёмся будет пятница, а там… прощай, блины!
Нет, други, в содрогание приходит организм,
Лишь допущу в сознание сей блинный остракизм.
Предание священное всей нашей старины
Мы, бурсою взращенные, беречь, хранить должны.
Или мы, горемычные, должны терпеть, молчать
И все свои обычаи позволим извращать?
Нет, братия, не чаял я, чтоб до того дошло…
Ужель чиноначалие у нас с ума сошло?
Прямое сумасшествие: ни одного блина!
Антихриста пришествие, последни времена,
Должно быть, приближаются (мой взгляд на вещь таков),
И вот не уважаются обычаи веков…
Во времена бывалые пекли блины с среды,
И старые, и малые все ели с сковороды!
И миски с маслом полные стояли по столам!
И право имел полное блин маслить всякий сам!

С течением времени остросатирическое произведение может превратиться в юмористическое (мы уже не понимаем актуальных намёков) или растерять весь смеховой потенциал. Современный че­ловек читает Аристофана и не понимает, чем не угодил драматургу Сократ, грубо и безжалостно осмеянный в пьесе «Облака», кто такие Кожевник и Колбасник во «Всадниках»; чтобы ответить на эти вопро­сы, нужно углубиться в книги об античной литературе. Происхо­дит и обратный процесс: в юморе, который в своё время восприни­мался как пустяковый, вдруг обнаруживается глубина, хлёсткая са­тира, даже серьёзнейшая проблематика, — их открывают следующие поколения. Наверное, «Блинная история…» задумана и написана как байка об ораторе, умеющем произносить впечатляющие речи на любую тему, или как чисто стилевой эксперимент: расскажу-ка я о бли­нах эффектнее, чем говорят обо всех материальных благах, вместе взятых.

Но сегодня мы читаем монолог хориста и видим в его разуда­лых строчках убийственную пародию на демагогию, что наловчилась даже утрату масленого блина возводить в ранг вселенских катаст­роф. Демагог, говоря о  низком, всегда сооружает заслон из самого возвышенного и чтимого. Так и бурсак-краснобай захватывает в ор­биту своего пафоса «убеждения», «обычаи веков», «священные пре­дания», счастливое прошлое, когда «стояли миски с маслом», припле­тает сумасшествие, остракизм и антихриста, грозит «последними вре­менами», играет на самолюбии слушателей и под конец размышляет о человеческих правах. Речь одновременно крайне логизирована и фантастически алогична: ну какое отношение «сердце, воля, ум» име­ют к блинам? Законы природы — и те работают на словоблуда: «Быст­ро время катится». Композиция монолога, соотношение тезисов, ан­титезисов, доказательств, интонационные и синтаксические средства таковы, что вопрос о бессмысленности и «систематическом бреде» аудиторией сразу же снимается. Время сделало из развлекательных стихов настоящую сатиру.

К «семейному» стихотворному юмору можно условно отнести поэтические поздравления, пожелания, обращения к му­жьям, жёнам, детям и родителям, даже стихи, посвящённые «тес­тям, тёщам, свёкрам и свекровям», как уведомляла одна из публика­ций. Содержание стихов подобного рода определяется тем, к какому случаю они приурочены, встречаются вечно актуальные мотивы: «папаш и мамаш» умоляют не вмешиваться в дела невесток и зять­ёв; мужья клянутся стойко сносить женские капризы, владеть собой и слушаться «советов жён, чтоб никогда у мирового нас с ними не мирил закон», а самих жён призывают к снисходительности и кро­тости:

Супруги нежные, уймите свой гнев, смягчите грозный суд,
Мужей покорных пощадите, так как лежачего не бьют.
Елеем мира наши раны вы уврачуйте наконец;
Мы будем кротки, как бараны, берите ж вы пример с овец!
Не верим мы, порукой боги, и не поверим до конца,
Чтоб хоть пример четвероногих не тронул женские сердца!

Попадаются и пожелания, адресованные самим себе или же «всем оренбуржцам»; из таких текстов явствует, что наиболее важно и желанно для жителей нашего города: «чтобы на улицах ме­стами хотя б по праздникам мели» и «чтоб никуда бы, против воли, внезапно ехать не пришлось», как пишет некий Nemo.

В конце прошлого века стихи печатались на конфетных обёрт­ках, некоторые образцы кондитерской поэзии приводились в юмористических разделах, где можно прочесть и крик души («О прелестнейшие дамы, будьте менее упрямы!»), и деловой совет:

Желаю газа освещенье в сем граде страстно увидать
И видеть улиц замощенье таким, чтоб ног нам не ломать.

Но каково было тому, кто, развернув конфету, читал на её обёртке:

Хочу, чтоб в этом же году
Вы были преданы суду!

Человеку оставалось лишь сожалеть, что стишок анонимен. Та­кое сожаленье испытывала и я, видя почти под всеми сатирически­ми и юмористическими стихами в тогдашней периодике подписи типа Пипин-Короткий, Михан, Заноза, Р., Б.В., О.Б., Аз-Бука или Оче­видец. Известно, что в Оренбурге в 1905 году и до весны 1906 года работал автор знаменитой детской повести «Ташкент — город хлеб­ный» А. Неверов (в должности «кафешантанного поэта», то есть по­ставщика куплетов для ревю). Писатель рассказывает об этом в ав­тобиографии: «Я получил темы, лозунги… просидел целую ночь — не приняли. Носом у меня тронулась кровь от переутомления, но я опять работал. Я посмотрел на это как на хлеб, который мне нужен». Неве­ров сообщает, что одно из его стихотворений опубликовал оренбург­ский журнал «Кобылка». Принимая во внимание период, указан­ный Неверовым, и то, что его старший брат служил на железной дороге, можно предположить: сатирические стихи, где ярко выра­жено эстрадное начало и неоднократно обыгрываются железнодо­рожные мотивы, принадлежат перу в будущем известного прозаи­ка. Таковы стихи Н. Железняка, стилистически на них похож также «Калейдоскоп» Занозы из «Кобылки».

Не будем настаивать на правильности нашей версии — вопрос требует уточнений, мы только говорим: «Это не исключено».


ТАРАСЕНКО Елена Николаевна родилась 9 августа 1971 года в Оренбурге. Окончила школу № 34 с золотой медалью; шестикратная победительница областных олимпиад по русскому языку и литературе. В 1994 году с красным дипломом завершила образование на филологическом факультете Оренбургского государственного педагогического института, в 1998 году получила звание учителя высшей категории, в 2002 году — степень кандидата педагогических наук.

Доцент кафедры философии, культурологии и религиоведения ОГПУ. Член Союза российских писателей, обладатель Гран-при областного поэтического конкурса «Яицкий мост» под председательством Риммы Казаковой, победитель областного литературного конкурса «Оренбургский край — XXI век» в номинации «Автограф». Награждена благодарственным письмом от Оренбургского благотворительного фонда «Евразия» за высокий профессионализм, проявленный в ходе работы в качестве члена жюри XIII открытого Евразийского конкурса на лучший художественный перевод. Член жюри Eurasian Open и литературной премии имени С.Т. Аксакова.

Автор книг «Преподавание мировой художественной культуры в общеобразовательной школе», «Искусство театра и учебная деятельность», поэтических сборников «Интонация», «Всегда» и «Соло валторны».