Останься

 МАКСИМ КОЛЬЦОВ 

материя слов

То, что Максим Кольцов – поэт, я впервые поняла в обстановке, достаточно далекой от атмосферы литературного клуба или художественного салона. На обыкновеннейшем университетском семинаре он, тогда еще первокурсник, внезапно завел речь о художниках‐прерафаэлитах и об истории любви живописца Данте Габриэля Россетти к своей модели и музе – любви странной, полурыцарской, полуманиакальной. Снайперски меткие, неистасканные слова, подобранные студентом‐психологом для ответа, четкие и гибкие линии каждой фразы, густая концентрация идей и вместе с тем подвижность, полетность мысли не оставляли сомнений: этот человек должен писать стихи.

В поэзии Максима мне более всего импонирует ее удивительное равновесие, соразмерность всех компонентов, порой взаимоисключающих. Простое и сложное, рассудочное и сердечное, резко индивидуальное и грамотно стилизованное, архаика и новаторство, патетика и ирония, педантичность и раскованность – это далеко не полный перечень контрастных качеств, служащих каркасом для его стихов. Вдобавок тот, о ком я говорю, умеет ткать прочную, теплую, со вкусом расшитую словесную материю и окутывать ее особым воздухом; в текстах Максима Кольцова есть чем дышать. А еще в них ощущается редкостное по нашим временам душевное здоровье, у лирического героя проницательный ум и ясный взгляд, серьезный и нежный одновременно.

«Если слово сложнее чувств, значит, слово проносит мимо», – сказано в одном из стихотворений этого сборника. Почитайте и почувствуйте: в данной книге нет того, что идет мимо. Как «льдистый нож», упомянутый на первом же поэтическом отрезке, она бьет точно в цель. Проверено.

Елена ТАРАСЕНКО, член Союза российских писателей.  

 

* * *
Я жажду чего‐то, жажду,
Но мне не понять – чего же.
Как будто безумной ночью
Святого Варфоломея
Мне хочется стать троими:
Католиком, гугенотом
И льдистым ножом, входящим
В грудину, сжигая ересь
Холодным клыком металла.
Мне хочется быть землею
И впитывать кровь и слезы
Убитого гугенота
И веры с ножом в груди.

Я жажду чего‐то, жажду,
Но мне не понять, не вспомнить,
С чего закипает жажда
В закрытых туннелях вен.
Я жажду чего‐то. Боже!
Так жаждет один в пустыне,
Так двое хотят напиться
Друг другом. Так жаждет нищий
Звенящего милосердья,
И тянет ладонь к прохожим,
И смотрит в чужой карман.

Я жажду чего‐то, жажду,
Но мне не понять – чего же.
И лишь доходяга‐ветер,
Взлетая по вертикали,
Упрямо стремясь к зениту
И зная, что – безнадежно,
Наверно, меня поймет.

 

* * *
Вчера, в воскресение, был ветер –
Мело и мело грубо,
Как будто бы выл и в глаза метил
И жадно лобзал губы.

Пуржило, и снег без конца падал,
Со свистом хлестал лица.
И холмы сугробов в одно стадо
Надумали обратиться.

Вчера в воскресение полз в щели
И по полу тек холод,
И ставни, протяжно скрипя, пели,
Стуча – так стучит молот.

И то, что близко, то вдруг стало далеко,
И стал силуэт тенью.
Я понял, как тяжко, когда одиноко
В такое вот воскресение.

песенка ключа

Не гаси свечу – на дворе зима,
На дворе в декабре холодно,
Не найдет ладонь в полутьме карман,
И не сладко мне – солоно.

В темноте мороз по окну стучит,
Через щели ползет медленно.
Не гаси огонь – я найду ключи,
Если фатумом мне велено.

Подожди чуть‐чуть, я ведь так спешу,
Не страшись и не будь кроткою.
Механизм скрипит. Зацепил. Держу
Острозубою бородкою.

 

* * *

И, всем надоев, многоточие стен
Опять завершает строку.
И. Игнаткова

Не завершай строку, не надо,
Прошу тебя, не завершай.
Забудь о том, как это просто
И бесконечно подло,
Подло поставить точку и – конец
Тому, над чем сейчас корпела,
Заботливо водя рукою
По нежно‐девственной бумаге.
И вот – итог: всего лишь точка,
Прикосновение – не робко,
Но метко, будто амнезия,
Стирающая все, что было
И что могло когда‐то быть.
Контрольный выстрел в лоб –
И точка.
Не завершай строку – не стоит.
Пусть это длится: слово к слову,
А буква к букве, запятая,
Тире, дефисы и кавычки,
И вновь абзац – и все сначала:
Зачеркиванья, исправленья,
Вопросы или восклицанья.
Нет! Это столь элементарно,
Легко – поставить крест, всего‐то,
Не белый флаг, не омовенье
Двух рук от крови, боли, гнева.
Капитуляция? Итог?
Нет – это синие чернила,
Засохшие на белом фоне.
Точка.
Кого ты хочешь убедить?

на фотографию одной поэтессы

Пойми, что все это не так уж сложно –
Любить и одновременно страдать,
Поскольку даже в страданье возможно
Жить или мирно существовать.

Пойми: все естественно, как дыханье,
Как мерные ритмы движенья ребра.
Подумай: ведь может быть существованье
В окислах и гранулах серебра.

В картине палитры гораздо больше,
Скульптуру обтачивают резцом –
Их черт не изображенье тоньше,
А то, что изображает лицо.

Твой абрис как будто застыл в движенье,
В улыбке совсем не заметен смех.
И кажется: вот оно – стихосложенье,
Берущее над человеком верх.

 

* * *
Когда не хватает прыти
Надежду в душе нести –
Кого я ищу, скажите,
И все не могу найти?

В дневном беспощадном свете
И в бархате темноты
Кого я хочу заметить
И чьи разобрать черты?

Ответь мне, мой друг, дороже
Кого‐нибудь из других,
Кто в поисках мне поможет,
А не приумножит их?

Ведь может и так случиться:
В пустой перемене мест
Поставит его десница
На странном стремленье крест.

Заклубится пыль, и снова
Исчезнет неверный след,
Но как мне хотеть иного?
Привыкнув за столько лет,

Я буду искать не каясь.
И все‐таки для чего?
Кого я найти пытаюсь,
Кого я ищу, кого?

осенний вальс

Нам уходить пора давно, и расставанье сладко,
И слезы шорохом дождей на землю пролились,
И будет робкий шаг верней, дорога будет гладкой,
И самый первый желтый лист безмолвно ляжет вниз.

Нам не дано познать, мой друг, что там за поворотом,
И вихри огневой листвы нас смогут задержать,
И мы не сможем, добрый друг, перед другим восходом
Все также смело и легко с тобою танцевать.

Осенний вальс,
Осенний вальс,
И туфли, будто вороны,
И бледный шелк летит в глаза каскадом голубей,
А завтра ожидают нас, увы, четыре стороны,
И скорбный, одинокий свет усталых зимних дней.

Осенний вальс стучится в дверь, и вихрем жидких кружев
Деревья кронами кружат, как занавес кулис.
Они спасут своих детей в разгар трескучей стужи,
Когда последний желтый лист лениво ляжет вниз.

Ведь мы уходим в дальний путь, поскольку тает просинь,
Поскольку выцветают дни, а ночи холодны,
Поскольку юность забрала у нас хмельная осень,
И нам с тобой дороги врозь отныне суждены.

Осенний вальс,
Осенний вальс
Смеется переливами,
И застывают облака лепниной потолков,
И музыка доносится манящими мотивами
Под шепот губ, смыканье рук и цокот каблуков.

краткостишия о любви

1.
На тополе листья молоды,
Весенняя клейка грусть.
Ты мне говорила холодно:
«Не жди меня, не вернусь».

И я отвечал не ласковей,
Пытаясь выдержать стать,
Что мы и не были счастливы,
Что я и не буду ждать.

Но вот уж зима над городом,
И ветрено на версту,
И холодно – вправду холодно! –
А я все чего‐то жду.

2.
Я к тебе прокрадусь тихонько,
Ты украдкой погасишь свечи,
А потом под покровом тени
Ты мне скажешь, что время лечит.

Ты мне скажешь, что все проходит,
Но, конечно же, не иначе –
Ты не можешь смотреть на свечи
Оттого, что они плачут.

3.
Не молчи – говори, говори,
Потому что молчать томительно,
Потому что от слов любви
Отрекаться не унизительно.

Словно белый оскал зимы,
Дышит инеем миг безгласности,
И в безмолвии этом мы
Как в беспечности безучастности.

Поклянись, а затем опять
Переменятся обстоятельства,
Словно цепи, сладко срывать
С душ взаимные обязательства.

Раз за разом. И лед готов
Затвердеть – но едва покаемся,
Мы, плетя паутину слов,
И клянемся, и отрекаемся.

 

* * *
Ну вот и все, пора,
пора забыть прошедшее,
Уходим налегке,
плывем в далекий край,
Не плачьте, господа,
скорбите над ушедшими,
А мы давно нашли,
давно признали рай –

Открыт походный скарб,
оставлены, заброшены,
Забиты по углам,
обращены в тряпье
Надежды на любовь,
и человек непрошенный
Беспечно ворошит
сокровище мое.

И каждый нищеброд,
со мной не познакомленный,
Возьмет в бессрочный долг,
в пожизненный кредит,
Что было и прошло,
когда‐то мною сломлено:
Букеты нежных грез,
украсившие быт,

Оставлен скорбный меч,
пустыми компромиссами,
Завешена стена,
зашторено окно,
Но мы давным‐давно
пропали за кулисами,
И, перейдя порог,
ушли давным‐давно.

И если наша жизнь
нечаянно оступится,
И станет тяжело,
и мы лишимся сна,
Мы скажем: «Не горюй:
когда‐нибудь окупится,
Поскольку всем – и нам! –
присуждена весна».

эскиз

Щит заката червонным золотом
Лег на линию вдалеке,
Будет небо булатным молотом
В недрожащей моей руке,
Будут острыми звезды стрелами,
Тонкой шпагою тишина,
Будет плакальщицею белою
Погибающая луна.
Загремит, загрохочет латами
И, оскаливаясь, как зверь,
Будет облако рвать заплатами
И в открытую рваться дверь,
Беззащитные кроны скашивать,
Сиротливой листвой метать –
Будет ветер меня упрашивать
До рассвета закат держать.
И тем паче, еще безжалостней,
Бесконечно продлится стук,
Если я, подчиняясь слабости,
Небосвод отпущу из рук.
Ослепляя, вводя в смятение,
Горизонтом насквозь пробит,
Разорвется, причастный времени,
Драгоценный червонный щит.

 

* * *
А пойду я к Господу
Да за подаянием,
А пойду я к Господу
За монеткой медною,
А пойду я к Господу
Да за коркой хлебною,
Да за наказанием,
Да за воздаянием.

А пойду я к Господу
Да за духом праведным,
Да за хлебом с солюшкой –
Да за Словом Божиим,
Будет сытым по горло
И богатым завидно,
Да запью я истиной,
Да заем я горюшком.

Оброню тяжелую
Теплую слезинушку –
Не печальтесь, добрые,
Неутешно плачу я;
Будет время – вспомните
Горькую судьбинушку,
Медь мою, как золото,
И слезу горячую.

 

* * *

Жаль, здоровье и чистый воздух – не для нашей чумной стаи:
обреченные умереть пусть умрут на своих местах!
Но мы идем в Неизвестность и за собой оставляем
сотни новых Мессий на обочине, на придорожных крестах.
В. Заблицкая, «Пророки пригорода»

За все: за стигматы в ладонях,
За кровь на разбитом ребре,
За солнце, текущее болью
В железобетонные скалы,
За корку дорог, за щербины
В асфальтовой черной коре,
За изжелтый свет фонарей
И окон немые оскалы,
За жёлоб, ощеренный ржой,
За щели, за дыры в оградах,
За мертво глядящий подъезд
На кожу чешуйчатых крыш,
За камни, за череп у ног,
За долю последнего яда,
За зной беспощадный, за стон,
За тьму и квартальную тишь,
За грязь многолюдных дворов,
Безлюдность пустых перекрестков,
Кинжалы заточенных труб
И душный промышленный чад,
За то, что настанет черед,
И я под кирпичной коростой,
На дереве скрещенных рам
Без жалости буду распят.

 

* * *
Когда весна придет,
мы снова будем вместе,
Когда весна придет,
мы улыбнемся и
К Ее Величеству
Зеленой Чести
Шептать друг другу
будем о любви.
И пусть пока живет
воспоминанье муки,
Когда с рукой на миг
смыкается рука,
Еще не жжет огонь,
но голуби разлуки
До срока
обратились
в облака.

из цикла «К водам»

Воды поднялись до головы моей;
Я сказал: «погиб я».
Плач 3;54

Если ты подойдешь ко мне
И рукой проведешь случайно
От запутавшихся волос
И до твердых моих ключиц,
А потом растворишься, то
Для меня сохранится тайна,
Задрожавшая на концах
Черных августовских ресниц.

Это август – не зной, не лед,
Не прибежище, не дорога,
Вне романтики – до поры,
Не цветенье, не листопад.
Отойди, завернувшись в тень,
Подожди, подожди немного,
Обозначится верно час,
И я сам отступлю назад.

Словно голос и вой витал
Над затопленной влагой гатью,
Подползет от углов тоска
И закружится, в хоровод
Зазывая меня с собой,
Но я кану в твои объятья,
Даже если они грозят
Мглою ветхозаветных вод.

Даже если придется мне
Захлебнуться в твоей пучине,
В ледяных утонуть волнах,
И не примут меня края,
Где спасаются иногда.
Но сегодня впервые иней,
И пойми: мне милей волна,
Оттого что она твоя.

Нынче август – пора дождей
И червей, источивших корень,
Нынче август – пора домой
Отъезжающим в никуда.
Слышишь: гуще стекает звон
С превознесшихся колоколен.
Даже воздух теперь другой –
Не стекло, а скорей слюда.

Нас так тянет теперь молчать:
Втуне терпкими вечерами
Не проронишь и пары слов
В настоявшийся винный сок,
И, безгласные, меж собой
Только веками и руками
Мы общаемся, но никто
Предложенья связать не смог.

В дымных сумерках вспоминать
Абсолютно необходимо,
Ведь из центра моих зрачков
По прямой попадешь в твои.
Если слово сложнее чувств,
Значит, слово проносит мимо,
Как не сходятся меж собой
Параллельные две шлеи.

Не играли мои уста
Не с любовью и не с проклятьем,
Я вернулся к тебе, но ты
Не желала меня принять,
Но, пока не сгустилась тень,
Я отвечу тебе объятьем,
Хоть, конечно же, не смогу
Твою дрожь до конца унять.

Скоро осень. Недалеко
Изъязвляют тропинки лужи,
И глядит на пустой асфальт
Строй ссутуленных фонарей.
Скоро осень. Длинней туман –
И, чем дальше вперед, тем глубже.
Скоро осень, и с каждым днем
Облака ввечеру седей.

На пороге легко не всем,
Не замрешь на крыльце надолго,
Если только стоишь один
И подвластен мятежным снам.
Скоро осень. Уже вдвоем
Мы одни. Тяжело и волгло
Дышат воды у наших ног
И, бессильные, рвутся к нам.

 

* * *
Замело лепестками тропинки,
Ты в поземке идешь по колено,
Утирая со щек дождинки,
Проклиная погод измены.

Небо часто может быть чистым –
Жаль, совсем не хочется верить,
Что, его рассчитав на числа,
Мы погоду сможем измерить.

Не гадаем на картах, спичку
Подлиннее не тянем дружно,
По какой‐то давней привычке
Доверяем метеослужбам.

И, ругая Гидрометцентр,
Проклиная его прогнозы,
Принимаем его оценки
И не ждем от погод угрозы.

А синоптики отвечают
На нападки людей грустно,
Что погода порой меняет,
Как и люди, свои чувства.

И вот так ты развел розно
Все, что будет, с чайною гущей,
И решил утереть слезы
И подумать о ней лучше.

 

* * *
Едва‐едва, никем не ощутим,
Плывет вокруг неслышный запах дыма,
И будто бы за ним и вместе с ним
Приходит осень так необъяснимо.

Подобное не грех ли объяснять?
Так человек, явившийся к Афону,
Не может робость в мускулах унять
И видит вместо осени Мадонну.

Не чувствуешь, но хочется пробить
Безгласность, словно стонами волынки,
На степи и холмы заголосить,
Воздушные тревожа паутинки.

Чтобы пространство звуки разнесло
От посредине замершей фигуры
На каждое нечетное число
Диагоналей звездной кубатуры.

И так, не замечая лет и лиг,
Страдание, облекшееся в песню,
В эйнштейновский укладываясь сдвиг,
Когда‐нибудь вернется и воскреснет.

И будет биться в скалы и стволы,
Не находя родившего когда‐то,
С упорностью отпущенной стрелы
Пытаясь обнаружить адресата.

Дробится, иссякает голос мой,
Рассеется шептанием и стоном
И заглушится палою листвой,
Отдавшись обнажающимся кронам.

Но вдруг хоть кто‐то, уловивший крик,
Увидит в немоте и созерцанье
Младенческий иконописный лик
На фоне желтизны и увяданья.

 

* * *
Я верю словам, но сердце знает,
Что и такое может быть:
Где‐то другой тебя ласкает
И позволяет себя любить.

Смотрит в лицо, изучая профиль,
Пальцами гладит челки начес,
Словно насмешливый Мефистофель,
Дерзко касаясь кромки волос.

Кто он тебе? Подхалим? Наперсник?
Что тебя держит? Ни страсть, ни страх –
Перебирая белые персты,
Пясти сжимает в своих руках.

Ты бы, быть может, к нему не льнула
И предпочла бы скорей бежать,
Только ты руки сама сомкнула
И не смогла уже их разъять.

Больно. И мне в суматохе сует
Видеть тебя без него больней,
Зная: он где‐то тебя целует
И называет тебя своей.

 

* * *
Это лучшее средство от всяких простуд,
Элементарней, чем Омов закон, –
Я бы мог звонить тебе каждые пять минут,
Если б не опасался за телефон.

Через трубку не глянешь в твои глаза,
Просто пристально смотришься в никуда, –
Я бы мог звонить тебе каждые полчаса,
Если б не опасался за провода.

Я боюсь твоих чувств, обжигаясь рукой
Через пластик динамика их теплом, –
Я бы мог звонить тебе с каждой рожденной звездой,
Если б не опасался за металлолом.

Это просто любовь разрывает меня,
Разбивая на байты дискретность строк, –
Я бы мог звонить тебе с каждым началом дня,
Если б так не боялся сделать звонок.

 

* * *

Если я забуду тебя, Иерусалим, -
Забудь меня, десница моя.
Псалом 136.

Но что‐то нас гонит вперед,
словно страх или голод, 

Окрестности, пригород, город –
как звать этот город?

Ю. Левитанский

1.
Вокруг сухая тишина:
Ни свиста ветра в щелях окон,
Похожих больше на бойницы
Какой‐то крепости, в кварталах
Не слышно вечной перебранки,
Глухих спокойных разговоров
И радостных и громких вскриков
Друзей, приятелей, торговцев.

– Скажи, прохожий, этот город,
Стоящий на горе, столица
Порабощенной Иудеи?

Не отвечает, лишь угрюмо
Себе под ноги тычет взглядом
И мимо, запахнув одежду,
Спешит от странного знакомца.
Как жарко! Что за зной теперь!
Слова в саднящем горле, будто
Наждак, и хочется напиться,
Но рядом нет колодца, люди
С собою не несут кувшинов
Наполненных желанной влагой.
И только пот течет по лицам,
Сожженным беспощадным солнцем.
Как мало в городе людей!
Неужто испугались зноя?
Или ушли? Куда? Зачем?

И если это Иудея,
И город вовсе не виденье,
И подо мной гора Сион,
Что делаю здесь я?

– Скажите, –
Я женщину спросить пытаюсь,
В руках несущую корзину, –
Кто нынче правит, что за цезарь?

– Тиберий, – отвечает, – кто вы?
Издалека?
– Конечно. Дальше,
Чем вы вообразить могли бы…
Постойте! Подождите, нынче
Не слышно ли о человеке,
Что проповедует в народе?
Иисус. Назаретянин. Стойте!
Куда вы?! Подождите!
Быстро,
Перехватив свою корзину,
Метнулась прочь, не отвечая,
Но зная имя – Иисус.

Возможно, я ошибся, было
Совсем не так, и этот город,
Не тот – иной Ершалаим,
И я запутался, не видя,
Путей, в песках переплетенных.
Я шел в иную Иудею,
К другому граду на горе.

2.
Но я попал сюда, и что же
Теперь мне делать в этом месте?
Искать Иисуса? Может быть, но
Как не привлечь вниманье стражи
И как не вызвать подозренья?

Я начал поиски в округе.
Все знали о Пророке Божьем,
Но говорить мне не хотели,
И лишь какой‐то прокаженный
С огромной безобразной язвой,
Расползшейся от глаз до губ,
Ответил, что видал Иисуса,
Но где – не помнит. Я не сдался
И проискал до самой ночи,
Когда услышал об аресте
Пророка Царствия на Небе.

Я слышал смех, что Царь комичен,
Что в город на осле въезжая,
Всерьез он принимал осанну. «Разве
Вы не всерьез ему кричали это?» –
Спросил я злобного выжигу,
Что ухмылялся в пол‐лица.
И поспешил уйти подальше,
Облит от темени до пяток
Насмешками и подозреньем.

И я нашел Его, уже когда Он
Был поднимаем, на кресте раскинут,
И больше не кричал от боли. Раны
Кровоточили вожделенной влагой
И окропляли страждущие губы
Растрескавшейся глинистой земли.

3.
Скажите, люди, что это за город?
Скажите, люди, что это за местность?
Откуда здесь такое безучастье,
Откуда здесь такая тишина?
Я знаю – я искал не этот город,
И я ошибся, как всегда, ошибся,
Я заплутал, и право на ошибку
Не может продлеваться без конца.
Но разве вы не можете послушать,
Хотя бы на момент остановиться,
Ответить просто – что это за город?

Молчите! Это – не Ершалаим!

Я вижу это в каждом человеке,
Я ощущаю это в каждом слове,
Оброненном в сухой, горячий ветер.
Я чувствую все это. Я дышу –
И медленно, но верно задыхаюсь.

И знаю – это не Ершалаим!

Скажите, люди, что это за город?
Скажите, люди, что это за местность?
Откуда здесь такое безучастье,
Откуда здесь такая тишина?
Я знаю: я искал не этот город:
Дома, кварталы, узкие бойницы,
Отсутствие привычных глазу окон,
И сумерки, все гуще с каждым часом.

Молчите! Это – не Ершалаим!

останься

Останься
в тишине ночной
Неясным стоном, тихим звуком
И в дверь усталым робким стуком,
Останься навсегда
со мной.

Останься
в тишине безбрежной
Свирелью звонкой, флейтой нежной
И песней утра – неизбежной,
Моей надеждою? Виной?

Останься
в тишине бесстрастной
Такой же чистой, столь же ясной
И также ветрено прекрасной,
Листвой,
песчинкою,
волной.

Останься
в тишине –
одной,
И я приду: все тем же стуком,
Неясным стоном,
звоном,
звуком,
Судьбой, надеждой
или другом,
Отговорившей тишиной.

Останься,
милая,
со мной!


Максим Викторович Кольцов родился 1 июля 1988 года в Оренбурге. Окончил школу № 41, сейчас учится на факультете психологии Оренбургского государственного педагогического университета. Публиковался в газете «Вечерний Оренбург» и альманахе «Башня». В 2007 году участвовал во Всероссийском совещании молодых писателей в Каменске‐Уральском, областных семинарах‐совещаниях молодых писателей – под руководством Геннадия Красникова (апрель) и «Мы выросли в России!» (сентябрь). Лауреат Всероссийской Пушкинской премии «Капитанская дочка» за 2007 год. В декабре 2008 года выпустил первую книгу – «Останься» – в качестве награды за победу в областном литературном конкурсе «Оренбургский край – XXI век».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Вы робот? *